Заноза

Ещё вчера солнце светило куда ярче

- Ну, это я должен тебя спрашивать, какого хрена ты в одиннадцать ночи сидишь не в пижаме дома? Нет, я могла дать вполне вразумительный ответ, но нужно ли мне это? Должна ли я кому-то отчитываться и перед кем-то объясняться? Кому-то что-то рассказывать? Ответ был. Вполне внятный и развернутый, вразумительный и чёткий, который я так и не дала. Зачем? Услышать тонну жалости? Осуждения? Быть может треклятого «сочувствую»? Приземляюсь обратно на лавку, давая понять, что компания мне не нужна. Но, это не человек, а угол сто семьдесят, потому что оба тупые. Ну почему нельзя меня просто оставить в покое? - Ballantine’s? - парень делает многозначительную паузу, переводя взгляд сначала на меня, потом на бутылку, и потом обратно на меня. – Совсем всё дерьмово? - Ты лампу забыл. - Ты о чём? - Ну, обычно, на допросе всегда лампу в морду тычут, - отбираю обратно свою прелесть, прикладываясь к бутылке. В любой день я готова снести башню персонажу, который не оставляет меня в покое дольше пяти минут. Но сейчас мне просто хотелось не шевелиться. На подвиги с мечом и топором энтузиазма не хватает. Даже если бы пришли сатанисты, я бы быстрее маякнула охраннику, чем сама накидала лещей кому-нибудь, что отнюдь на меня не похоже. - Да ладно тебе, - он замолчал, за что я была благодарна всем Богам. Но счастье продлилось не долго. – Первая любовь? – боже, это настолько тупо звучит, что я даже рассмеялась, а после словила взгляд полный не understand. - Фу, какая гадость. Это, мой друг… Можно сказать, что второй брат, - опираюсь локтями о колени, а висками в ладони. Какое отвратительное чувство жалость. – Не вздумай даже думать о том, что тебе очень жаль и всё тому подобное; а уж тем более не вздумай произнести это вслух, если не хочешь оказаться в сырой земле. - Тебе плохо. Ну, и, нахрена ты так убиваешься? - перевожу гневный взгляд на эту тушу, возомнившую себя психологом по работе с загоняющимися подростками. – У тебя на лице написано, - подкатываю глаза выше хода колесницы Ра, вздыхаю, и собираюсь с мыслями, чтобы не нахамить с три короба. - Слушай, катись-ка ты. Правда, компания сейчас мне не нужна, допросы свои оставь для показательных выступлений перед первокурсниками юрфака… - на три короба меня тоже не хватило, улетучился мой энтузиазм на раз – два – три.

«- Ты хамишь людям, как сапожник! – получаю подзатыльник, готовясь вылить гневную тираду на лучшего друга. - Да ты охренел! С какого Лешего я должна терпеть такое отношение? – я ненавижу, когда ко мне обращаются «эй, ты», «стой, красавица» и в подобном духе разнообразные персонажи из мира сказок. Просто хотелось глаза выцарапать. И я бы это сделала, обязательно сделала. - Ты пока не перестанешь на всех шипеть, как змея – не сможешь нормально жить в социуме. - Не шиплю я. Вертела я этот ваш социум.»

И если в детстве я никогда истерик не закатывала, лишний раз молчала, то переходный возраст дал мне толчок, чтобы показать свои зубы. Не сдерживаясь в громких выражениях, я отталкивала от себя людей на расстояние до Альфа Центавры, а потом поняла, что мне даже нравится всех держать на таком расстоянии. Мне не нужны «новые», когда рядом такие «старые». Когда дело подошло на дистанцию пятнадцать – шестнадцать лет, я стала снова учиться себя сдерживать, как в детстве. И у меня хорошо получалось. Излишняя грубость перетекала в надменно спокойный сарказм, но всё же я до сих пор кидаю громкие слова в чьи-то лица и спины, за что мне ни капли не стыдно. Мне так удобно. Мне это нравится. - Слушай, - настолько я упала в тишину в своей голове, что забыла, что тут кто-то ещё балаболит, и дернулась от неожиданности, - люди умирают. Это нормальный жизненный цикл. - Сказал мне человек, который сам недавно кого-то убил, - не даю Илье договорить, перебивая лекцию о нормальном круге жизни. – Да, люди умирают. Да, это нормально даже. Но не тогда, когда ты до двадцати пяти не дотянул по вине какого-то идиота, который просто решил, что тебе и не очень-то нужно жить. Я просто не понимаю, что у вас, у таких, как ты в головах происходит? Вы кем себя возомнили? Из-за чьей-то глупости, тупости и неадекватности человек потерял жизни. Родители потеряли ребёнка, родственники и друзья - близкого человека, друга, брата. - Сань… Понимаешь… - своими словами я загнала в тупик взрослого человека. Казалось бы, что тут добавишь? Но мне хватало ещё достаточно слов. - Даже не смей рот свой открывать, если собираешься дежурными фразами говорить. Легко, наверное, жить, когда ни души, ни совести? Когда никого не терял? Наверное легко. Когда не нужно горсть могильной земли кидать и каждый год нервно вздрагивать, когда на календарь смотришь. - Наверное. Не знаю. - Ты на кой ляд меня вообще искал? – спустя двадцать минут кромешного молчания, нарушаемого диким ветром и периодическим бульканьем в бутылке, я решила всё же выяснить, чего меня вообще искать? - Поговорить хотел, - видимо, обнаглев в края, молодой человек отбирает мою прелесть с синей этикеткой и прикладывается к бутылке. Ладно, пусть живёт. Всё равно моё меланхоличное состояние завтра исчезнет с первыми петухами, и я снова вернусь в состояние хамки и распиздяйки. На мой удивлённый взгляд он лишь передергивает плечами. – Не лучшее время, полагаю. Из головы всё никак не уходили слова, которые так нужно было сказать тогда Глебу. Чем-то поделиться и попросить совета, который я так и не попросила. Возможно, останься он живым, я бы не наделала столько ошибок, не наломала столько дров. Возможно даже меньше бы хамила людям. Да и чёрт с ними. Жить-то надо сейчас. Куда-то сдвинуться с мёртвой точки. Получить аттестат, диплом, работу. Завести сто собак и ещё одного енота. И дом, где-нибудь в глуши леса, чтобы никакие бесы не нашли. И научиться правильно жить. И, помогите мне Боги, пережить моего друга, не спившись. Сука, как это ужасно звучит, а. Местами шаблонно. Тошно. Страшно. - Дождь начинается, - меня снова вырвали из мыслей, вороша за плечо. – Вставай. - Не хочу. - Я тебя силой отсюда вытащу, если надо. Знаешь, у меня нет желания снова ловить тебя посреди коридора. Вставай, - но я лишь тихо мотаю головой, пока Илья выжидающе стоит за спиной. И я так могла долго сидеть, но дождь начался, да не тихий. Предвещало ливень. Поэтому мне всё же пришлось встать, оставив виски на дне бутылки, а бутылку на плите; я всегда так делаю. Просто хрен знает откуда, но есть у меня такая привычка. - Эй, я отдать хотела, - нагоняю молодого человека, возвращая ему его кожанку. - Поздно делать жест доброй воли, - не повернувшись и не останавливаясь, ответили мне. Мне оставалось снова подкатить глаза до Луны, и идти за ним дальше, в сторону выхода. Принцип уступал место моей беспардонности, поэтому я достала пачку сигарет. Плевать. – Не рано тебе? – искоса зло смотрю на Илью, посылая куда подальше одними глазами. - Давай ты сегодня не будешь читать мне морали? – зажимаю сигарету в зубах, закрывая огонь от ветра. Отстаю от парня, чему не очень-то расстроена. В надежде, что про меня забудут и оставят я даже специально остановилась, ненамеренная продолжать идти, но нет. - Ты решила остаться тут ночевать? – Илья остановился практически сразу, как только уловил, что я стою на месте. На вопрос я решила не отвечать. Лень. – Тебя силой вытаскивать надо? - Не стоит меня никуда тащить, наверное, я в состоянии дойти сама. Исчезни, если тебе не составит труда. - Как же ты меня бесишь… - Тогда у тебя есть весомый повод свалить отсюда побыстрее да подальше, - я знала, что эта туша меня не оставит (естессно, последние три недели не отваливала, а сейчас резко отвалит). - Ливень идёт, если ты не заметила, - а я ведь действительно упустила момент, когда просто сильный дождь перетёк в ливень. Поднимаю голову, а там всё небо в молниях, сверкает. Ливень — это хорошо, но не в одиннадцать ночи на кладбище. К тому же, грома мне ещё не хватало. Ситуация вообще не предрасполагает выеживаться, поэтому молча топаю в сторону выхода за молодым человеком. Люблю дождь, безумно люблю. Ливень тоже люблю. Но только не тогда, когда начинается гроза: хуже света молний только раскат грома следом. По своду неба прошелся такой треск, что я невольно дернулась в сторону. Да, я боюсь грома. – Ты чего? - Гроза, - тыча пальцем в небо, я просто не могла отвести глаза от количества молний в небе; а их было немало и, они, блять, светили ярче солнца.

***

Разряженный телефон, час пятнадцать ночи, третий литр, наверное, зелёного чая, жуткий ветер. Детская площадка, качели и мерцает фонарь. Не холодно, но ощутимо окоченели руки. Хорошо, что хватило ума собрать волосы, убеждаюсь в этом второй раз, но всё равно прячу косу за ворот свитера. Ещё хорошо, что я не красилась, потому что панды милые, только когда они не я. И так, как моя пачка уже закончилась, я отжала чужую. И сна ни в одном глазу. И дождь закончился. И даже стало легче. - Это всё понятно. Но почему нельзя ходить туда раньше, а не среди ночи? – в моей компании курильщиков и чайных алкашей сегодня оказался Илья. Хрен знает, что я скажу об этом, наверное, ничего. Хотя, может быть даже спасибо, но это с вероятностью один к миллиарду. - По той же причине: это принцип. - Пыхтеть, как пароход тоже принцип? – усмехается сволочь, ещё и отбирает мою зажигалку. - Это наследственное, - бросая очередной окурок, я снова достаю новую сигарету из пачки, затем возвращаю свою зажигалку, и ловлю несколько удивленный взгляд. – Бабушка – мать отца – пыхтела безостановочно. Она вынимала сигарету из зубов только когда ела, пила и спала, - эти воспоминания почему-то вызывали улыбку, да и не у одной меня. Все, кто узнавал эту историю отпускали смешки. Бабуля была мировой тёткой, она всегда могла дать кому-нибудь в глаз и настучать по тыкве. Она в своё время рвалась на Морфлот, но её не пустили. Ну, она и заделалась в местные феминистки, мол дискриминация; даже волосы состригла, а справку купила через каких-то знакомых, но её все равно не пустили. - А что на счёт грозы? Ты же фанат такого ливня в первом ряду. - Это просто страх. Я считаю секунды от молнии до грома, с детства эта привычка. Был случай, когда я до двух не досчитала, а в дерево через дорогу от дома ударила молния. Оно сгорело. Ещё я как-то в комнате на даче сидела, книгу читала, мне лет десять было, шёл дождь. Слышу, что на кухне что-то разбилось. Ну я встала посмотреть, выхожу, а там стекла на духовке нет, а окно открыто. Мне долго не верили, что это не я разбила. С тех пор боюсь грозы, не сплю возле окна, зашториваюсь и отворачиваюсь спиной, - да, это детский страх; но детский страх – самый сильный страх, поэтому у меня такой «отпечаток» от этого всего. Таких страхов много: удар электричества, прорыв трубы, потеря ключей и прочие мелочи, которые не страшны ровно до тех пор, пока что-то из этого не наступит. - С грозой понятно, но в остальном - принципы у тебя убойные, - я слегка удивилась, даже бровь вверх уползла. – Можно ещё пару вопросов? - Хоть ещё сто раз по пару, мне всё равно делать нечего, - ко всему моему глубочайшему огорчению чай снова заканчивается, но в половине первого вряд ли кто-то варит чай. - Слушай, - Илья нарочито медлит, а по выражению морды лица, он явно что-то оскорбительное хочет, но не хочет ляпнуть, - о тебе на самом деле отдельные … личности иногда такое говорят, что даже странно, что у них язык не отсох, - о-о-о, это моё любимое сейчас будет. - Так, я сама угадаю. История про то, что я сделала сто тысяч абортов? – глаза у парня чуть не выпали из орбит. Значит мимо. – История про то, как я топила котят в детстве? – к «орбитам» прибавились брови, которые через пару миллиметров вылетят за видимую часть атмосферы Земли. – Про «пятнадцать на одного?» - Чего блять? – обидно, опять не угадала. – Так, а теперь медленно и по полочкам давай. - Это вечная тема. Сплетни в нашем учебном заведении дело привычное. Некоторых хлебом не корми – дай гадость ляпнуть. Уже знаешь, почему я вечно в чёрном хожу? – Молодой человек молча и ошеломлённо качнул головой. – А, ну тут всё просто: у меня был муж, он умер, я в трауре. Мне, когда лень глаза утром продрать, и я не хочу снова посещать Преисподнюю, в которую сам Сатана не явится, мотивирую себя тем, что там снова что-то интересное расскажут. Их послушать, так я только в космос не летела. - Я уже забыл нахрен, о чём спросить хотел. Точнее смысл спрашивать потерял, и так всё понятно. Ты как это так вообще переносишь? Ну, типа, девочки же, ранимые там, не знаю… - Слушай, если я их слушать буду всех – просто вырою яму, лягу туда, и зарою себя сама. А так, я им даже благодарна. Серьёзно, вот не хочу я с человеком разговаривать, я ему рассказываю про то, как я собаку кислотой поила. - Ты не человек, — это звучало бы слишком оскорбительно, но иронию я тоже на свой счёт не воспринимаю. -Абсолютно согласна, поскольку у меня ещё осталось чувство такта, какие-то манеры, и даже две извилины, - очередной окурок летит в мусорный бак, а я торможу себя на безостановочном курении. Чего-то дурно уже как-то даже. - Чувство такта, манеры и ты – звучит не очень совместимо, - кидаю укоризненный взгляд на парня, на что он разводит руками. – Ты слышала, как ты разговариваешь с людьми иногда? Ты можешь обложить человека благим матом, при этом не используя сам мат, а если и используешь его, то просто убиваешь морально, - по всей видимости, моя укоризненность резко сменяется каким-то интересом даже. Всегда интересно о себе что-то послушать. – А манеры? Знаешь пословицу: ни рыба, ни мясо? – не перебивая монолога просто молча киваю. – Так вот ты – ни гопник, ни сука, не обижайся, но правда, - но вместо того, чтобы обидеться я просто заржала, как конь. – Ты даже слова в серьёз не воспринимаешь, - видимо, моё поведение убило какие-то отголоски суровости в молодом человеке. - На минуточку, - я смогла заговорить не раньше, чем через пару минут, поскольку это правда надменно-смешно звучит, - моему девиантному поведению есть весьма логичное умозаключение. Я просто не хочу вписываться в нормативные рамки современного социума, оставаясь в стороне всего этого дестроя. Это не моё поведение – это деструктивное поведение общества. Под стандарты «тургеневских девушек» меня безусловно загнать нельзя, но в рамки приличия вполне можно. Не надо на меня так смотреть, я имею право бросаться громкими словами, потому что мои две извилины развиты лучше, чем десять у других. Потому что мои извилины читали книги, смотрели фильмы, в которых есть смысл и слушали классику. Иногда, конечно, классику тяжёлого рока, но тем не менее. - Ты, это… Просто, глядя на тебя, я бы вообще не сказал, что ты читаешь там, ну или, это… Ну, поняла, да? - Видимо, твои извилины отказали, точнее отказались собирать в кучу слова в предложениях. Читаю. Что в этом удивительного? - Я когда учился на четвёртом курсе, у нас препод по неврологии любил лишний раз языком о жизни потрепать. Однокурсник был, Сёма. Ну так невролог наш спрашивает, мол Сёма, сынок, ты сколько книг прочитал? А тот ему говорит: «Азбуку, белую с красными буквами и анат», ну Сёма диплом так и не получил, - хмыкнув, Илья снова отобрал у меня зажигалку. Видимо, я пост сдал, а он пост принял. - Тебя как вообще в Павловский занесло? – но сразу ответа не последовало, как и в последующие пятнадцать минут, а потом, хмыкнув, он выдал то, чего я вообще не ожидала. - Наверное, ошибочно, - тут был мой черёд выпадать в осадок. Я хотела было забрать зажигалку, но мне не отдали её, наглым образом отобрали. – Хватит тебе, ты уже сине-зелёная. Повторю: у меня нет желания таскать тебя по коридорам без сознания с температурой и никотиновым отравлением. И глаза свои обратно закати. Мне тогда семнадцать было, я вообще не хотел поступать. Но выбор был: либо армия, либо универ. Перспектива штопать берцы степлером, а потом лечить грипп бинтами так себе, ну я и подал документы от нечего делать в Государственный на биофак. Потому что в школе я не спал только на математике, химии, биологии и истории. Всё остальное прошло, как с белых яблонь дым. - Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым, - нагло перебиваю молодого человека в театральной паузе каких-то воспоминаний, как будто ему не двадцать шесть, а семьдесят. - Есенин? Неожиданно. Ладно, хрен с твоим Есениным. Короче, я подаю документы на биофак, через неделю в девять утра уже с другом, будучи абсолютно в неадекватном состоянии спорю на… не важно на что, что поступлю в Павловку. Ну, по итогу в Гос меня не взяли, а в Павловку чуть ли не с распростёртыми объятиями. - Но туда же хрен влезешь. Тебя то, как взяли? Ладно, да прибудет с тобой Сатана, а однокурсник твой туда как попал? Дверью ошибся? А ветер, сука, разыгрался нешуточный. Мне уже надоело убирать волосы с лица, которые ветер вырвал из косы. Но он ещё стал такой холодный, что мне пришлось рукава свитера оттягивать до края ногтей. Любой адекватный – ключевое слово – человек сидит в такую погоду дома, но только не я. Каким бы ты не был интровертом, иногда появляется желание общаться с людьми. С новыми людьми. Был случай, когда через подъезд заехал местный персонаж дядя Миша, сразу все вычислили его натуру «человек-искусство». Ну так вот дядя Миша иногда пил по-чёрному, и как-то раз, находясь в запое он кормил птиц на улице, сидя на лавке. Такой интересный человек оказался, что я домой попала в третьем часу ночи. Мораль: я могу слушать долго-долго чужую болтовню. Это правда интересно, если воспринимать это не просто бреднями алкоголика, а воспринимать, как сценарий чьей-то жизни. Это затягивает. Иногда до запоя, или до бронхита, но ты выносишь из этих рассказов что-то интересное. - Сёма туда попал, потому что мама кандидат каких-то неебических наук. Ему самому это всё не очень нравилось, поэтому, когда его отчислили… Не важно, суть в том, что из кутузки нас выносили под руки, потому что идти ногами уже было невозможно, - ну вот, собственно и урок: не надо совать своих детей туда, куда они не хотят, а то потом из КПЗ будете их в состоянии нестояния забирать. Хотя история весёлая, не поспоришь. – Ну отчислили ведь Сёму, а не нас, а утром нам на практические занятия по фтизиатрии. Препод чего-то впаривает, а ты кроме как о воде и волшебном аспирине, ни о чём думать не можешь. - Как скучно я живу…

***

Пять. Пять, мать его, долбанных утра. Пятница, пять утра. Утра. Пять. Пятница. Это всё, что может выдавать мой мозг на данный момент, и хоть он уже всё, я ещё нет. Если ещё час посидеть, то в принципе, можно уже и за чаем бежать, но час я точно не высижу. Сна ни в одном глазу, но это всё обманчиво до первого тепла после улицы. Холодоустойчивость — это, конечно, хорошо, но не вечно. Залезть на качели с ногами и пледом, это безусловная наглость. Хотя, будь у меня возможность, я бы даже обогреватель поставила сюда. Пока не дует ветер нет желания отбить себе верхнюю челюсть о нижнюю, но ветер есть почти всё время, поэтому прощай эмаль. А ещё пальцы. В 2002 году Оскар де ла Рента создал коллекцию вечерних платьев небесно-голубого цвета. Именно этого цвета сейчас были мои неразгибающиеся пальцы; а если подождать ещё минут сорок, то они станут лиловыми. Люди просыпались в то время, как я ещё не ложилась. Это даже как-то странно: у кого-то начинается новый день, а у меня ещё не закончился старый. Стирается вот это чувство смены дня. Словно не закончился ещё вчерашний. Голова уже не работала, хотя я понимала, что рекорд дяди Миши в болтовне был побит. Я уже даже не успевала следить за ходом разговора, а мозг, видимо, решил меня вырубить принудительно. - Тебя отключает, - с этим нельзя было спорить даже при всём желании. – А ещё ты скоро окоченеешь. Не очень радужная перспектива отгонять птиц от твоего трупа. - Лучше пусть птицы, чем кто-нибудь из этих мымр завтра, - я даже не знаю, что там по расписанию на завтра. Полагаю, что на первое занятие я не приду. Может быть даже на второе. - Мымры? – парень ухмыльнулся. – Ты вообще помнишь, что завтра за занятия? - Как обычно хрень какая-то. Сожгу к чертям это всё. А то не порядок – Преисподняя, а не горит. -У тебя завтра первая биология стоит. Потом русский, география, две физры и дополнительное ещё, - я даже прозрела в какой-то момент. – После трёх опозданий меня заставили выучить расписание наизусть. При чём абсолютно всё. Поэтому, если мне опаздывать непозволительно, то тебе и подавно, - встаю с качель, игнорируя протянутую руку. – Манеры, куда там. - Манеры суки, я помню, да. Ты, наверное, сто тысяч двести шестьдесят четвёртый, кто говорит мне это, и можно смело умножать на два, потому что реже двух раз мне этого никто не говорил. Не пойду завтра никуда. - Тормози с сарказмом. Предлагаю пари, - я резко затормозила, с интересом поглядывая на молодого человека. – На сколько завтра опоздаешь, на столько и накину сверху к дополнительному. - Допустим, а если не опоздаю, то ты всех в среду с последнего урока отпускаешь, - всё же разгибаю пальцы, чтобы заключить пари. - Нагло, но другого от тебя и не ожидал, - разбив замок, отсалютовав и вернув плед, перебираю на своих двух в парадную. Как я и говорила: с приходом первого тёплого воздуха в мои лёгкие мне захотелось спать. Ледяные руки не покалывали, мне казалось, что туда гвозди ржавые загоняли: бледные ладони в красную «звёздочку» начинали багроветь, а краснота сосудов сменилась синевой. Пальцы с трудом шевелились, а кисти брал тремор, как у алкаша последнего. Колени просто вышли из чата, поскольку они окаменели от холода, не собираясь нести меня на шестой этаж. С горем пополам меня хватило на десять ступеней к лифту, поскольку идти я не могла. Я чувствовала, что замертво упаду в кровать, но спать мне только два часа. Бред собачий это, а не сон, к тому же в нашем возрасте. Потом гипертония, тахикардия, мигрень. Ноги меня подкашивали где-то между третьим и четвёртым этажом. Я думала, что усну там, честное слово, но звук открывающегося лифта заставил продрать глаза и выйти. Уже вытаскивая ключи из кармана, я почувствовала неладное. Видимо, мозг, дав по тормозам не рассчитал со скоростью торможения, и меня отключало чуть ли не на пороге квартире, но длилось это не долго. Когда ключ в дверь не стал, а при выдергивании из скважины дверь открылась – сон, как рукой сняло. Уже ни руки, ни ноги, ни время на часах меня не интересовало. В какой-то момент голова начинает работать со скоростью ракетоносителя, и я всё-таки захожу в квартиру. Из всего ценного там Аркаша, гитара и книги. Енот сидит на верхней полке шкафа в спальне, даже звука не издавая лишнего. По дому словно Мамай прошёлся: перерыт шкаф, в котором сидит Аркаша, тумбочки, все двери нараспашку, в коридоре часть вещей из другой спальни. Битые три чашки и две тарелки, вывернутые наизнанку ящики. В гостиной не тронули только книжный шкаф. Ну, как не тронули – ему досталось меньше всех. Часы упали на пол, снятая с петель дверца тумбочки, разбитый стеклянный стол. Окна открыты, шторы местами разорваны. И это не весь послужной список. Возвращаюсь на кухню с енотом на руках. Надо бы вызывать полицию, но что я им скажу? Нечего говорить. На подоконнике в кухне замечаю лист, аккуратно сложенный пополам. «Отцу пламенный привет. Пакуй вещи, прощайся с семьёй» И больше ничего. Чувство страха? Нет. Чувство презрения? Да. Желание вырвать позвоночник? Определённо. Но я как обычно натворю дури по горячей голове. Нельзя самой в это лезть. И когда приходит такой момент, ты понимаешь, что позвонить тебе, по сути, некому. Просто некому. Хотя нет. Есть один человек.