Слепая удача

Очнуться в больнице было также привычно, как дышать. Знакомое попискивание приборов даже успокаивало, пока Бартон приходил в себя, осознавал, что он лежит в больничной постели. Что-то жесткое впивается ему в бок, и у него слишком слабые руки, чтобы пошевелиться и убрать штуку, которая причиняет неудобства. В голове все еще кружится какой-то сумбур из последней миссии Мстителей. Он все еще падает с небоскреба, хватаясь руками за воздух, лук летит чуть впереди него и, в отчаянной попытке дотянуться до оружия, Бартон падает все ниже и ниже. Тянется. А потом наступает какая-то звонкая пустота. Как будто тетива под пальцами тренькнула и лопнула. Как будто мир сузился до невероятного факта, он все же упал? Или нет? Что случилось? Тело ватное, слабо поддавалось воздействию, но он все же смог сесть и попытался открыть глаза. Только ничего не вышло. Голову обматывала повязка, плотный бинт не пропускал света, и перед глазами была темнота: страшная, пугающая, засасывающая темнота. Бартон хмыкнул, да ладно, бывали передряги и похуже. Он попытался было потянуться к повязке, чтобы ощупать ее руками и даже попытаться содрать ее с глаз, только его руку перехватил кто-то, кто был в палате. Бартон напрягся, ничего хорошего из всего этого все равно не вышло бы, но кто-то все время был здесь. Следил за ним, прислушивался к его дыханию, от этого было не по себе, от этого тошнило. От внутреннего страха тоже мутило, но чуть слабее, а, может быть, это просто было сотрясение, и повязку должен снять врач? - Привет, кто бы ты ни был, скорей всего, тебе чертовски надоело здесь находиться, поэтому пока-пока, будешь уходить - не хлопай дверью и позови врача, окей? Даже голос казался каким-то странным, не своим, не родным. Что за дьявольщина? Бартон постарался сделать глубокий вдох, как учили во всех этих шоу-программах. Если хочешь оставаться спокойным - дыши, главное дыши. И Бартон дышал медленно и глубоко, и все ждал, когда хлопнет дверь за его невольным посетителем, и раздастся писк вызова медсестры. - Я вижу, ты идешь на поправку, и дежурить у твоего тела нам больше не придется. Голос Старка он узнал сразу, какой-то усталый, приглушенный, или это так действовал бинт, намотанный на глаза и частично на уши? Или у Бартона ехала крыша? Тони Старк, у которого не было времени, ни секунды времени, у которого были проекты, была броня, Пеппер, Кэп и вечные препирательства с Фьюри, Тони Старк? - Ты заболел? Это первое и единственное, что пришло ему в голову. Пожалуй, он заболел, серьезно, ничем другим это не оправдать. - Ты идиот, Бартон. - На этот раз голос прозвучал чуть ближе, и писк вызова медсестры таки раздался где-то над ухом. Одной из точек отчета своего нового мира, он потом назовет именно этот момент, когда писк раздался над самым ухом, и он еле-еле уловил дыхание Старка где-то возле себя. Раз-два-три. Долгие обследования, беседы с врачом, беседы с психологом, психиатром. Разговоры, разговоры. Бартон все чаще дергал повязку на глазах и думал о том, что все это какой-то сон, в котором никогда не будет хорошего конца, потому что он никогда не проснется. Это всего лишь сон, в котором всегда будет тишина, темнота и писк приборов, предупреждающих о том, что проснулся, встал с постели, пошел в туалет. Писк приборов. В какой-то момент он попытался сломать аппарат, который измерял давление. Просто ударил наугад, на звук и промазал. Его новая жизнь - это черная повязка и много-много отпусков, один за одним до конца дней. Внутри все болело от осознания собственной беспомощности, бессилия. Внутри все заходилось истерикой, криком, вырванным из самого горла. Бартон с удовольствием позволил бы себе сорваться, впасть в истерику, проораться, но вместо этого он зачем-то держал себя в руках, зачем-то перебирал в голове моменты, которые помогали удерживать себя. Все чаще он видел во сне ту самую крышу, с которой его смело ударной волной очередного взрыва, все чаще он видел тетиву лука, к которой безуспешно тянулся, пытаясь восстановить статус-кво. Все чаще вспоминал, что ничего не почувствовал, перед глазами так четко и ярко стояло падение, что он даже не заметил, что уже на тот момент ничего не мог видеть. Истерика нарастала постепенно, не ощутимо, и в какой-то момент он понял, что не может больше улыбаться и шутить. Что все кончилось, Бартон, ты инвалид, теперь ты вот такой вот, слепой. Чёрт, эта мысль билась в его голове пойманной птицей, ломала крылья о прутья и снова и снова ударялась о клетку. Наташа - одна из немногих, кто пытался говорить с ним. Она натянуто шутила и заламывала руки, когда думала, что он не видит. Он и не видел, но слышал этот легкий шелест ее костюма, буквально ощущал кожей, как она сжимала свои руки все сильнее, костяшки пальцев белели от напряжения и она пристально смотрела в ответ. - Все будет хорошо, Бартон. Он не ощущал ничего. Эти слова бились о стенку между ним и миром, который остался где-то позади. Ему хотелось выть от них, выть раненным волком на проклятую и любимую луну. Он задыхался, искал выход и не находил и снова и снова возвращался к тому, что скреб пальцами повязку, не понимая еще до конца, не принимая, что он теперь вот такой. Он бродил по коридорам, скользил пальцами по стенам, запоминал их прохладу, фактуру и сколы краски. Он мог сказать сколько шагов от его кровати до туалета, сколько ударов сердца до двери,сколько слогов до капельницы. Наташа смеялась, так натянуто и неискренне, хваталась за него тонкими холодными пальцами, пытаясь удержаться...пытаясь смириться с ним. Он помнил, как выглядят ее руки: тонкие пальцы, чуть шершавые от оружия, изящная кисть, смертельно опасная, но такая хрупкая, красивая и женственная. Он помнил, как свет скользил по ее коже, как она тихо вздыхала в подушку, как она усмехалась, когда боль была нестерпимой. Он хотел сказать ей, что все будет хорошо, он хотел рассказать ей что все будет отлично, они справятся, они выберутся из этого дерьма. Но он провалился в кроличью нору, и, так и не нашел слов для нее. Она ускользнула, как всегда в тишине, скорей всего в сумерках. Они заболтались, и вот он остался один на один с собой. Повязка давила на глаза, и он скользил пальцами по краю, раздумывая о том, как сильно изуродовали его осколки? Как много он потерял? Помимо оружия, помимо друзей и команды? Как много еще он должен будет заплатить, чтобы справиться с этим? Как долго? Он скреб пальцами бинт, сдирая его с себя слой за слоем. Бартон ненавидел больницы, ненавидел быть человеком, слабым и поломанным человеком. Он ненавидел свою жизнь и не знал, что делать с ней теперь. Слой за слоем бинты уходили, и он медленно начинал дышать, медленно, размеренно, подбираясь к шрамам… Чьи-то руки остановили его истеричные и хаотичные движения. Шершавые, теплые, мужские. Он бы узнал женские даже по прикосновению, даже если бы был мертв отличил бы. - Ты идиот, Бартон. Старк. Это был чертов Тони Старк, которому, видимо, не сиделось дома. Какого черта? - Я в пожизненном отпуске, Шлемоголовый, так что отвали от меня. Он дернулся сильнее и свалился с кровати. Смешка не было, ничего не было, только темнота и пустота вокруг. Бартон усмехнулся сам себе и растянулся на полу. Темнота и пустота, как гулко они перекликались где-то в душе, где-то чуть глубже, под сердцем, как засаженный туда нож. - Мы забираем тебя в Башню. - Что? Папочка разругался с мамочкой и делят детей? Не делай из меня идиота, благотворительность тебе не к лицу. - Филантроп, помнишь? Бартон усмехнулся. Он почти мог представить лицо Тони, как он усмехается, как отсвет странной улыбки мелькает в глазах, как он жмурится, когда говорит о себе в третьем лице. Бартон всегда был отличным стрелком с фотографической памятью. Был. - В Башню Старка, Бартон, завтра.