Слепая удача

Тони не приходил. Тишина подкрадывалась, поглощала, уничтожала. Бартон сжимал голову руками, виски ломило, было нестерпимо холодно, а потом жарко и так по кругу. Тони не приходил, и поцелуй почти стерся из памяти, как стерлись и дни, проведенные Бартоном в башне. Было смешно и дико больно, глаза не видели, не было даже слез - все выжжено, уничтожено, стерто с его лица. Он трогал глазницы, натыкался на что-то влажное, причинял себе новую боль. В эти дни он разругался с Наташей. Ему так хотелось шептать ей в волосы, что все будет хорошо, что до отчаянной боли будет хорошо. Что он выдержит. Что у них получится, он прикроет ее спину, он застрелит ее врагов. Ему так хотелось шептать ей: “Я приду за тобой даже в ад”. Ему так хотелось...но он не смог ее даже обнять. Нат говорила, говорила, повторяла снова и снова, что все решится, все получится, все будет, как раньше, нет, даже лучше. И он бы в это поверил, он бы принял это за чистую монету, если бы не слышал дрожь в ее голосе. Он больше не носил повязку. Роджерс замолкал от одного его вида, а Нат, Нат начинала дрожать. Дрожать голосом, не телом, ведь тело она умела контролировать, тело у нее было точным механизмом, выученным, выдрессированным в красных комнатах. А голос подрагивал чуть слышно, еле заметно. Бартон слушал ее и кивал в такт, почти не понимая, чего она хочет. Он не собирался оставаться среди них таким. Нет. Только не таким. Он был героем. Он сделал себя героем, он был сильным. Он сможет покинуть их, оставить их в одиночестве. Он больше не был Хоукаем, он больше не сможет им стать. Парнем с острым зрением и пристрелянной рукой. Он даже пытался расхохотаться, правда получилось хрипло и не выразительно. Прости, Нат. “Прости”. Прости за то, что твоего друга больше тут нет, прости, что больше нет человека, который пожертвовал бы всем, чтобы спасти тебя. Прости, что там где раньше была дружба, теперь пустота и отчаяние. “Прости за боль, которую причинил, которую еще причиню”. Я не могу. Что? Не могу тебе верить. Даже говорить это ей было больно, как будто заживо вынимать из себя душу. Даже мысль убивала, а слова, слова стирали в порошок то, что осталось от жизни. Нат замерла. Он знал ее как себя, знал ее повадки, жесты, ее дыхание, он чувствовал ее. Он ее любил, пусть когда-то, пусть не теперь, любил ее и жил ею. “Прости, Нат”. Она замерла, ее спина должна была выпрямиться, руки она сложила на колени, дыхание удержала в ровном темпе, она собралась, подобралась. Она уходила. И отпускать ее было нестерпимо. Он почти выл в голос от боли, которая резала, измельчала, крушила его. Он почти смог заорать, почти сломался и упал к ее ногам. Она уходила, оставляла его, закрывалась. Больше не было Нат, больше не было напарника, больше ничего не было. Он сам все разрушил, он сам стер из себя данные о ней, сам выкинул последнее, что оставалось, сам стер все в крошку. Сам! - Прости меня, - запоздало, хрипло, отчаянно. Бартон до боли сжимал кулаки, старался дышать ровнее, старался смотреть прямо перед собой, пусть он и видел только темень и отголоски резкого, яркого света. Пусть. - Все в порядке, я пойду, - даже роботы бывали эмоциональней. У Старка точно бывали роботы поэмоциональней. Бартон расхохотался, когда дверь за ней захлопнулась. Он смеялся и смеялся, и не мог остановиться, не мог заставить себя дышать, не мог заставить себя расслабиться или заткнуться. Он смеялся над собой, над подставой, над тем, что его жизнь никчемная штука. Он смеялся над тем, что даже Старк - нет, не так - даже Тони не приходил. Забавно. Так бывает. Какое-то оцепенение чувств рано или поздно наступает. За истерикой следует период затишья, еще один и еще, и в итоге, так или иначе, человек возвращается на исходную. Бартон тоже возвращался - медленно и нехотя, но возвращался, цеплялся за самого себя, выкарабкивался на искромсанных руках, на голом упрямстве. Внутри что-то крепло, теплое и нежное, что-то особенное - не благодарность за труды, не стокгольмский синдром - что-то другое. Бартон больше не спрашивал Джарвиса где Тони, Бартон больше не пытался выйти ни с кем на связь. Он остался один на один с собой, и скрупулезно перебирал те детали, что остались. Потихоньку начал тренироваться. Сначала мышечный каркас - восстановление после подобных травм занимает годы и годы упорного труда, он думал, что у него будут эти годы. Честно прикинул, сколько он убьет на одни только слуховые реакции и тяжко вздохнул. Ну так вот, раз у него были годы, он начал с малого - разминка, стойка, планка. День за днем, пока в его комнате была тишина, он отжимался под собственный размеренный счет и думал. Не о том думал, о чем надо бы. Но в голове неотвязно крутился образ Старка, такой, каким Бартон его запомнил. Этакий плейбой, гений, герой войны, нескольких войн, залихватский парень с истонченными гранями внутри, сломанный, израненный и одинокий. От понимания всей ситуации легче не становилось. Тони скорей всего тратил время на усовершенствование своего проекта, скорей всего переживал и уже настроился на отказ. А что Бартон? Что скажет ему Бартон? Он перебирал в голове странные детали, образы, руки Тони, его улыбку, реактор, подсвечивающий грудь, его смешки, теплое прикосновение губ. Он не влюблялся в него заново или впервые, нет, все они были влюблены в Старка так или иначе, все они хотели его, даже если не отдавали себе в этом отчет. Бартон просто пытался понять, хочет ли он чего-то сейчас или это просто блажь, которая пройдет через пару дней. Это не была страсть, желание, которое сжигало бы изнутри. Нет. Непрошеная нежность, скорее - вот что это было. Нежность и желание сберечь, сохранить, дикое такое желание для человека без глаз. Когда Тони пронесся, словно ураган, спустя ту самую проклятую неделю тишины, Бартон даже не вздрогнул. Даже головы не повернул, продолжая безучастно изучать пространство перед собой, состоящее из пустоты. Мнимое спокойствие долго не протянуло, рухнуло, стоило Тони только прикоснуться. - Скучал по мне, пупсик? Знаю, что скучал, отличные упражнения на руки, горячо. Я наблюдал. Ну, конечно он наблюдал, Бартон почему-то даже не удивился и не расстроился. Только хмыкнул и покачал головой, признавая победу за соперником, победу в красноречии, но не в главном. Тони боялся, господи, он так боялся, Бартон буквально чувствовал этот страх на кончике языка, липкий, горький страх. И Тони кусался, нападал, защищался. Внутри уже ничего не дрожало, пришла какая-то болезненная, твердая уверенность в том, что все будет правильно, если будет постепенно. Все будет правильно. Бартон поймал Тони за руку. Цепко, крепко, сжал запястье в руках и потянул к себе, потому что подняться и поймать этот ураган он был не в силах. - Скорее думал, в какой норе ты прячешься, Тони, и когда вылезешь. Тишина после этих слов показалась оглушающей, а дыхание, Бартон слышал, дыхание Тони сбилось. Они сейчас оба были на равных, оба получили то, что хотели, а возможно и нечто большее. - Я подготовил прототип, сейчас-сейчас, сиди смирно, - теплая тяжесть чужой руки исчезла, выскользнула из пальцев Бартона. - Итак, это маска, будешь почти водолаз, но не совсем. Я проконсультировался со специалистами, с внутренностями в глазах у тебя все в порядке, так вот, эта штука как раз их и задействует. Имей ввиду - не полноценно, и, вероятно, это не самое приятное, что ты использовал в своей жизни. Холодный металл коснулся кожи, потом было что-то теплое и мягкое, потом снова металл. Бартон сидел молча, ему пока нечего было сказать, нечего было предпринять. Он опирался на обе руки чтобы не упасть и ждал чуда, наверное. Чуда не случилось. Было больно, сначала боль тянула его вперед, поддавалась навстречу, вытаскивала скрытые резервы сил, потом резала на части, потом притупилась. Перед глазами был мутный силуэт, сначала Бартон даже не понял, что что-то видит. Только свет и тень. Потом изображение стало четче. - Ну как? Видишь что-нибудь? Клинт? - лицо Тони появилось перед глазами внезапно. Все черно-белое, глаза темные, и взгляд пронизывающий, напряженный, обеспокоенный. Бартон не знал, что сказать, он видел, да, смирившись с тем, что он потерял все, он приобрел часть обратно. Но какую часть? Стоит ли рассчитывать на это? - Вижу, свето-тени, все черное и белое, и не пойму, ты что в майке? А где костюм, пиджак, запонки и эго? - губы были сухими, истончившимися, наверное поэтому второй поцелуй тоже обжигал, приносил какое-то болезненное удовольствие. Тони целовался так, как будто за это платили миллионы, а Бартон и заплатил бы, если бы знал, что получится так хорошо. Что он будет плавиться под чужими губами, постанывать чужое имя на разные лады, он, наверное, и больше бы заплатил. Целовались они долго, так долго, что губы болели, дыхание сбилось, и майку с Тони они стянули, черт его знает как. Бартон в какой-то момент перестал видеть, он больше не мог закрыть глаза, не мог моргнуть, он просто отказался видеть и все погасло. Он вернулся к своей звенящей темноте, в которой было жарко от желания обладать, принадлежать, в которой хриплый шепот заменял все разговоры. Он оказался там, с чего началась эта жалкая эпопея. - Я никогда не буду как раньше, как прежде. Я никогда не… - Заткнись, Клинт. - Тони сцеловывал слова с его губ, кусался в поцелуе, ранил своими гранями, причинял боль своей открытостью, и Бартон позволил себе поплыть. Позволил своим мыслям заткнуться и поплыть по течению. Наверное, это стоило сделать раньше, наверное, секс всегда в какой-то мере излечивал, секс, любовь, как не назови. Наверное, ему будет о чем пожалеть потом, будут разговоры, будет тишина, которая начнет его убивать в один прекрасный день. А пока что он плыл по течению, подставлялся под губы, ловил поцелуи, чувствовал чужие вдохи-выдохи на своей коже, ласкал руки, которые его удерживали. И ощущений было так много, они были такими острыми, такими долгожданными, нужными, Бартон рассмеялся, выцеловывая на шее Тони знак бесконечности. Рассмеялся, слизнул каплю собственной крови с прокушенной губы и хрипло выдохнул, когда, наконец-то, получил чужой член в себя. Когда стал полным, целым, желанным. Не нужно было даже прогибаться, они совпадали, они подходили друг другу, как пазлы, как две детали, созданные одним мастером. Тони двигался бережно, нежно, созвучно с внутренними демонами Клинта. Сам Клинт тихо стонал, кусал губы от удовольствия, старался оставаться на месте, не скинуть маску, старался увидеть чужое лицо над собой. Эффект единения все длился и длился, казалось, что время не властно в этой спальне, на этой постели. Бартон сцепил ноги на чужой талии, поддаваясь вперед, ловя чужие движения всем телом. Созданные друг для друга - практически единое целое. Наверное, им нужно было остановиться на поцелуях, наверное, у них был бы шанс оставаться друзьями. А теперь он хотел большего, теперь он хотел этой нежности еще и еще, теперь ему нужен был весь Старк, все его заморочки и реактор в груди. Бартон застонал, хрипло и долго, выдохнул и обмяк, кончив, так и не прикоснувшись к себе. Не требовалось слов, не нужно было просьб - все решилось само собой. Он только притянул Тони к себе защитным жестом, обнял за плечи, и взлохматил волосы на вихрастой макушке. - Ты связался с инвалидом, и я не знаю кто из нас теперь безумнее. - Ты забываешь, Бартон, не ты один инвалид в нашей компании, - голос Тони звучал приглушенно и устало, - так что не расслабляйся, я и тут могу тебя подвинуть. И смех был единственным разрешенным ответом, тихий смех человека, который получил мечту на блюдечке, забыв о ней мечтать.