Фальстарт

      Кэти стояла посреди Пласа-де-Майо, разглядывая достопримечательности сердца Аргентинской столицы. Ей до сих пор не верилось, что её ноги ступают по брусчатой мостовой города её мечты. Вот он, Буэнос-Айрес! Как стремилась сюда графиня Катрин де Нуво! Как ей хотелось пройти по тем же улицам, где ходила когда-то несравненная Эвита Перон — женщина, давно поражавшая воображение Кэти. Авенида де Майо, Авенида 9 июля, улица Иполито Иригойена, Площадь Конгресса — молодая графиня бредила ими. И вот её мечта сбылась. Прямо перед Кэти розовой громадой высилась Каса-Росада — официальная резиденция аргентинского президента, со знаменитого балкона которой Эвита в своё время произнесла столько пламенных речей. Мадам де Нуво, должно быть, целый час стояла, любуясь розовым зданием Каса-Росада, не в силах сдвинуться с места и пойти дальше. Она забыла о преследовавшем её бывшем кавалере, о тех печальных вестях, из-за которых так нервничала перед поездкой в Швейцарию, о том, какие сказки сочиняли о ней французские папарацци, сфотографировав её несколько раз на пару с Кортасаром.* Писатель был вхож в Шато-Нуво, именно с его подачи Кэти заинтересовалась аргентинской столицей. Они подолгу разговаривали по-испански, вызывая жгучую ревность Угне Карвелис — подруги Хулио Кортасара. Этой дамочке был крайне неприятен интерес возлюбленного к молодой де Нуво, хотя кроме любви к литературе и Буэнос-Айресу Хулио и Катрин ничего не связывало. Более того, Кортасар был ярым антиперонистом и сторонником кубинской революции, а Кэти находилась в плену обаяния Эвиты Перон; ей не было никакого дела до того, в чьих руках власть на Кубе и в Никарагуа. Карвелис просто ненавидела графиню де Нуво за столь пренебрежительное отношение к их идеалам. Ко всему прочему, литовка Угне испытывала к Кэти стойкую неприязнь ещё и потому, что та была русской. «Хорошо, Угне, ты считаешь нас оккупантами. А за что должна любить революцию я? За то, что она отняла у моей семьи всё? За то, что я выросла в коммуналке на Озерковской, где про горячую воду отродясь не слыхивали, а не в собственном доме в Китай-городе? По-твоему, я должна пожертвовать своё состояние на нужды не желающих работать голодранцев и полезть вперёд них с красным знаменем в руках на баррикады? Помилосердствуй, Угне, во Франции я всего лишь получила то, что должно было принадлежать мне от рождения, на кой мне сдалась мировая революция?» Карвелис шипела от злости. Правила приличия и в особенности присутствие старой графини де Нуво не позволяли ей опускаться до выяснения отношений в чужом доме, но за пределами Шато-Нуво писателя ожидала хорошая взбучка. А когда объектив папарацци поймал на одном из литературных вечеров слишком оживлённо беседующих Катрин и Кортасара и надуманная, не имевшая под собой ни малейших оснований история их отношений появилась на страницах жёлтой прессы, скандал достиг апогея. Темпераментная литовка готова была выцарапать глаза этой бесстыжей де Нуво. Кортасару стоило немалых усилий погасить разгоревшийся конфликт. С большим трудом успокоившись, Угне вызвала Катрин на откровенный разговор. Женщины встретились на нейтральной территории, в небольшом кафе. Угне небрежно пила вино, Катрин же по обыкновению заказала чашечку кофе. (Увлечение Карвелис алкоголем впоследствии послужит одной из причин, вызвавшей разрыв их с Кортасаром отношений. Но это произойдёт семь лет спустя). Литовка устроила Кэти настоящий допрос с пристрастием, и молодой графине пришлось признаться в том, что она благоволит некоему английскому певцу. «Знаешь, Угне, в силу обстоятельств я не могу назвать его имя. Но это он приезжал тогда, в начале июля, когда вы с Хулио гостили у нас в Шато-Нуво. Помнишь, в тот вечер я сорвалась с места, оборвав разговор на полуслове, едва услышала, что он подъезжает к воротам моего дома. Согласись, так может поступить только безнадежно влюблённая женщина. Перси, назовём его так, занимает слишком большое место в моей жизни, чтобы я могла думать о ком-то другом. А папарацци напишут что угодно, лишь бы поднять тираж. Ты женщина разумная и сама всё прекрасно понимаешь». Карвелис была вынуждена согласиться со столь красноречивыми аргументами в пользу невиновности Катрин; женщины заключили перемирие, впрочем, довольно шаткое. Спустя несколько дней у Кэти состоялся весьма неприятный разговор с семейным доктором, повергший её в состояние, близкое к унынию. Потому-то она и нервничала по дороге в Монтрё. А телеграмма начальника службы безопасности «Нуво Корпоратьён» просто доконала бедную девушку. И её отъезд в Буэнос-Айрес был сродни бегству. Собственно, это и было бегство, что там скрывать. Но обо всех треволнениях прошедшего месяца Кэти забыла, стоя на Площади Мая перед многоярусным, покрытым розовым кремом тортом, что зовётся Каса-Росада. Все печали отлетели куда-то, будто дурной сон, растаявший безвозвратно с первыми лучами солнца. И лишь одно Кэти не могла, да и не хотела забыть среди великолепия аргентинской столицы: позывные её любви. Через полпланеты нёсся безмолвный призыв её сердца: «Роберт, Роберт, Роберт!» И Кэти казалось, что любимый услышит совпадающий с её пульсом зов, хотя прекрасно знала, что откликнуться на него он не сможет. Да и ни к чему это было, через неделю влюблённые так и так должны встретиться в Ванкувере. «Роберт, милый, — думала Кэти, — как хорошо, что ты есть в моей жизни! И как жаль, что тебя сейчас нет рядом со мной. Но может быть, когда-нибудь мы окажемся здесь вдвоём». И сама себе отвечала своей же фразой двухгодичной давности: «А впрочем, какая разница, что это за город, если рядом ты!» Наконец Кэти покинула Площадь Мая и пошла по улице Иполито Иригойена. Дойдя до места, где эта артерия Буэнос-Айреса пересекается с Проспектом 9 Июля, Кэти долго рассматривала конную статую Дон Кихота, весьма позабавившую её. Потом двинулась дальше. Заплутав на улицах города, устав от многочасовой ходьбы, Кэти выпила чашку кофе с дульсе де лече в первом же попавшемся кафе. Выйдя на улицу, девушка села в проходящий мимо трамвай и долго колесила по Буэнос-Айресу, жадно всматриваясь в окно. Сойдя с трамвая невесть где, она пошла не разбирая дороги и в скором времени вышла к порту. «Отсюда она смотрела на морские суда», — вспомнилась Кэти финальная фраза кортасаровского «Экзамена».** Мадам де Нуво некоторое время созерцала внушительную панораму морских ворот Буэнос-Айреса. Внезапно на неё навалилась такая усталость, что Кэти поняла: на сегодня впечатлений более чем достаточно, пора возвращаться в гостиницу. Вдохнув напоследок полной грудью вольный воздух залива Ла-Плата, она отправилась искать такси.