make me a melancholy mixtape

Meg Myers - The Morning After Часы на тумбочке медленно, но неумолимо и неутомимо отсчитывают шесть утра, и солнце прорывается сквозь порыжелые занавески и заполняет беспощадным светом полупустую комнату. Марк бесшумно вздыхает, разглядывая констелляции родинок на коже под пальцами, и прижимается щекой к спине Джебома. Ему хочется крепко-накрепко зажмуриться, чтобы не видеть, как бледнеет багрово-розовый кварц в объятиях безмятежности где-то вдалеке, на линии горизонта. Еще чуть-чуть. Туану нужно совсем мало, и в то же время неимоверно много. Чтобы Джебом оставался в его кровати хотя бы пару лишних минут, а лучше навсегда. Чтобы можно было заснуть, не боясь того, что утром постель будет пуста, как и самые укромные и темные углы души Марка. Чтобы можно было не дрожать от мысли, что когда-нибудь Джебом просто-напросто не придет. Лицо у Има во сне безмятежное, нежное, как у ребенка. Не виднеются морщинки возле холодных-голодных глаз, вокруг угрюмого сжатого, но такого солено-сладкого рта, на аккуратном, благородно деликатном лбе. Джебом обжигающе красивый и такой противоречивый, что у Марка ни слов, ни красок не хватает, чтобы описать его, чтобы написать самый лучший его портрет. Его не запечатлеть ни на холстах, ни на листах, только на языке терпкой солью, на роговице глаза сгорающим негативом, на концах пальцев прохладной позолотой. Марк знает его лет десять, но дух с ним рядом захватывает до сих пор. Словно поездка на американских горках длиною в три с половиной тысячи дней. Кажется, что сам он стареет, бледнеет, тускнеет с годами, но Джебом лишь становится все лучше и лучше, и все глубже отпечатывается в каждой долбанной клетке сознания Туана. Это так несправедливо, и откровенно говоря, паршиво. Будильник безжалостно оповещает о том, что «еще чуть-чуть» уже совсем скоро закончится, и Марк откидывается на подушку, беспомощно наблюдая, как Джебом пытается выпутаться из паутины снов, щурится-хмурится, словно обиженный ребенок, и тянется к часам на тумбочке. Марк ненавидит их, и самого Джебома в этот момент. - Ты опять не спал всю ночь? – хрипло тянет сонный мужчина, и этот голос, как оголенный провод проходит по нервам Туана, болезненно непосредственно пускает ток по венам, что хочется кричать. Марк лишь улыбается: - Я охранял твой сон, вдруг тебя бы утащили львы или медведи. - Ага, как бы они открыли твою квартиру? Отмычкой? – Им смеется, притягивает его к себе, а потом утыкается своей небритой щекой в его шею. – Тебе нужно спать больше, Марк. Я переживаю за тебя, ты такой бледнющий, что больно смотреть. Поэтому ты до сих пор со мной? - Так не смотри. - Ты такой дебил, Туан, что аж бесишь. Джебом вылезает из кровати, и нагой бесстыдно, горделиво и неторопливо шарится вокруг в поисках своих боксеров. Солнце пускает причудливые тени по загорелой коже своего любимца, и Марк мысленно очерчивает кружевной узор, сотканный светилом на его спине, губами, вспоминая вкус. Джебом - соль с позолотой. - Мы позавтракаем вместе. Я приготовлю яичницу, бекон, тосты, и ты все это при мне съешь, понял? – взгляд у него внимательный, проницательный, словно он знает, что как только за его спиной захлопнется дверь, у Марка не будет ни желания готовить, ни желания есть. Даже желания двигаться. У него не будет ничего. - Хорошо. Кажется, у Джебома есть способность делать все чуточку лучше, чем оно было или будет. Утро в этот раз чуть ярче, кафель в ванной чуть приятнее под босыми ногами, даже отражение в зеркале чуть краше. И отвратительный кофе чуточку вкуснее, как и подгоревший бекон и недожаренная яичница. Джебом смущается и счастливо улыбается, когда Марк методично опустошает свою тарелку под стрекот старого раздолбанного радио, который только Им и включает. Это он вместе со своей твердой поступью приносит в его жизнь другие краски, незнакомые звуки, ароматы, разукрашивает все вокруг и даже самого Марка. - Ты так похож на мою дочку, - задумчиво тянет мужчина, и Туан застывает с горячей чашкой в руках. Эмаль обжигает пальцы, но он ничего не чувствует. Он осторожно - тревожно заглядывает в глаза напротив, пытаясь отыскать намек на шутку, но во взгляде Джебома лишь пугающая, затапливающая нежность. - Это звучит странно… На это Бом лишь неловко смеется: - Ешь ты так же безобразно, как она. Все лицо перепачкал, - он легким касанием стряхивает крошки с его щеки, а затем опускает глаза, - И когда смотрю на тебя, так хорошо, что аж в груди больно. Марк понимает его слишком хорошо. - Она у вас красивая.… Это неудивительно, иначе и быть не могло, ты и твоя жена… - голос предает его на последнем слове, и он затихает, сжимая чашку еще сильнее. Она красивая, живая, добрая. Под стать Джебому. Такая, что даже Марк не может не восхищаться ей. Они идеальная пара, бесконечно мягкосердечны, во всем безупречны, и Джебом, наверно, любит ее, должен любить ее безумно и бездумно. Так как его самого любит Марк. Джебом предельно осторожно, насколько возможно забирает у него чашку из рук, а потом целует обожженные пальцы, красные ладони. Туан наблюдает за ним отстраненно, дышит глубоко и часто, стараясь не расплакаться прямо на кухне в семь часов утра, когда Джебому совсем скоро уже уходить. - А еще она у вас такая умная.… Этим она точно не в тебя пошла, - тихо смеется он, но выходит как-то болезненно неестественно и безжизненно. Мужчина на это гулко вздыхает, роняет голову на тощие колени Марка, словно в каком-то покаянном жесте и шепчет бессмысленно, искренно: - Прости меня… я такой эгоист… я должен перестать тебя мучить. Блядь, если бы я мог… Марк тоже не может. Они не смогли, когда были моложе, сейчас же это просто невозможно. Хотя иногда очень-очень хочется. Забыть, забить, разлюбить. Джексон называет это «силой запретной страсти», цитирует Фрейда, качает белобрысой головой и цокает языком, но он не понимает, не принимает того, что Джебом ему необходим, что Джебом для него от него неотделим, что Марк всего напросто невыносимо, недопустимо, необъяснимо им одержим. Дело не может быть в простом сексе, в табуированности их чувств, в банальной аморальной похоти, во всей той чепухе, что пишут в книгах. Секс – это всего лишь последствие, способ почувствовать, необходимость прочувствовать. Если бы все было так просто, так заунывно примитивно, как считает его друг, Туан, возможно, был бы рад. Вероятнее всего. Вот только, отмотать все назад и изменить - забыть, забить, никогда не любить – все равно бы отказался. Джебом продолжает бормотать неторопливо, подбирая слова кропотливо, стыдливо объясняя то, что Марк и без того знает. Он никогда не врет, не обещает, не утешает иллюзорными перспективами, он беспощадно честен. Марк выдыхает изнуренно, как-то устало обреченно и затыкает мужчину сухим, горячим поцелуем. Раритетный ламповый радиоприемник уютно шипит и искажает какие-то незнакомые мотивы, а они просто сидят, разговаривая взглядами и привычными касаниями. Джебом улыбается щемяще печально и шепчет глазами, что вернется совсем скоро, а Марк кивает и обещает ждать. Он провожает его до двери, слушает, но не слышит просьбы Джебома кушать чаще и больше, подставляет лицо под теплые губы, устало отвлеченно улыбается, а между ключицами у него зарождается, расползается по конечностям холодное и сухое онемение. Дверь с тихим скрипом закроется, и снова все станет блекло серым, заунывным, депрессивно примитивным. Потому что, на утро после Джебома Марк уже не чувствует ничего.