make me a melancholy mixtape

Capital Cities - Safe and Sound (Jordan Haller Cover) Знаешь, даже если небо обрушится на землю, все с нами будет в порядке. Конечно, небо все еще безмятежно, безбрежно простирается над их головами, пуская по лазоревой скатерти воздушные завитушки облаков, но все же Марк сомневается. Солнце неспешно, почти насмешливо светит ему прямо в глаза, расползается желтой паутинкой по линзам очков. Так ярко и беспощадно, что жмуришься, и сразу же в глазах пляшут неоновые цветные пятна. Погода сегодня такая чудесная, такая прекрасная, саркастически идеальная для его поганого, странного настроения, что это раздражает еще сильнее. Лучше бы действительно, небо разверзлось и затопило Туана, а в придачу и всех остальных в мутном, неуютном дожде. Но сегодня всё против него, даже мать-природа. В аудитории пусто, как обычно. Его пары прогуливаются с впечатляюще возрастающей, отравляющей регулярностью, потому что «чему могут научить пидоры»? Марк выдыхает едва слышно, смотрит на часы десятый-двадцатый раз за последние сорок минут и медленно собирает бумаги и книги в свой рюкзак. Он готовился полночи, тщательно отбирал, собирал нужные материалы, переводил тексты, с параноидальной скрупулезностью готовил презентацию, и для чего? Не то, чтобы Марк всю жизнь мечтал стать преподавателем, но учить ему нравится. Нравится искать пути, нравится делиться тем, что есть в его голове, нравится видеть маленькие плоды своих трудов. Нравится, когда его студент, наконец, перестает путаться во временах и говорит на английском без привычного, нелогичного, прилипчивого страха. На самом деле, все с языками, да и со всем другим, наверно, довольно просто. Как только перестаешь бояться – сразу начинает получаться. Этому и учит Марк – бесстрашию. Пусть и в лишь маленькой языковой борьбе. А сейчас Туан боится сам. Коридоры университета прохладные и полупустые. Лишь небольшие группки кучкуются возле подоконников, да влюбленные жмутся по углам. Романтика у студентов какая-то особенная, такая свежая, нежная, по-глупому наивная, импульсивная. Когда на плечах нет неподъемного веса работы, осуждения, семейных проблем любить легче. Когда ты не задаешься самым главным и страшным вопросом – что дальше? В восемнадцать-двадцать лет любишь без оглядки, без планов, волнует только то, что происходит здесь и сейчас. Жизнерадостно-раздражающей трелью раздается звонок, и крыло филологического факультета наполняется жизнью. Хлопают двери, выпуская шумные потоки студентов, мигом заполняются пустующие коридоры и ниши возле окон. Сбоку слышится громогласное «Здравствуйте, мистер Туан!», и Марк скидывает с себя лирическо-философское наваждение и отстраненно бормочет что-то первокурснику Ким Югему. Мимо проносится Ван Кайе, а за ним и длинноногий таец, имени которого Марк выговорить не в состоянии. Уже сворачивая за угол, они замечают его и поспешно здороваются, на что он автоматически устало кивает. Неподалеку стенку протирает группка старшекурсников во главе с Пак Джинёном, который шумно, типично заумно втирает что-то скучающим Чхве Ёндже и Им Джебому. Последний ловит взгляд преподавателя и задорно, иллюзорно невинно улыбается ему. Марк спотыкается. Джебом досадно, незаурядно красивый, горделиво самолюбивый, инициативно амбициозный, и самое главное, такой весь раздражающе дышащий и пышущий молодостью. Таких либо очень любят, либо ненавидят. Марк даже не знает, к какой категории относится он. Сегодня, очевидно, к последней. Он доходит до стоянки без приключений, лишь поймав пару косых взглядов и поспешных приветствий. На улице по-летнему душно, и солнце пропекает даже сквозь легкую, хлопковую рубашку. Марк ослабляет хватку галстука на шее, а потом и вовсе снимает его и закидывает в машину, пока разглядывает берилловую зелень на деревьях и докуривает свою сигарету. Никотин приятно, мятно горчит на языке, мягко рассасывая накопившиеся за день раздражение и усталость. Нужно просто добраться до дома и отоспаться. Когда он уже готов запустить мотор своей старой машинки, в окно пассажирского сиденья уверенно, размеренно стучится рука, а затем наклоняется и сам ее обладатель. Им Джебом. - Домой? Может, и меня подбросите? Он не дожидается ответа и грациозно плюхается рядом с Марком, деловито хлопая дверью. - Как насчет автобуса? - Ой, его ждать тысячу лет. И столько же он еще будет тащиться до моего дома. – Джебом намеренно тянет гласные, и улыбается сонливо, лениво изнеженно, словно самый настоящий кот. Туан вздыхает, глядя на его довольное, как у ребенка с кучей сладостей, лицо и выезжает на проезжую часть. Старшекурсник пару минут играется с музыкальным проигрывателем, настраивая радио на джазовую волну, а затем затихает, проваливаясь в сон. Очевидно, ему не мешают даже протяжные стоны саксофона и хриплый баритон, доносящийся из колонок. Кажется, это Morphine*. Марк едет тихо, размеренно, на светофорах поглядывая на спящего студента, чуть глушит радио и желание покурить прямо в салоне машины. - Эй, приехали, – негромко оповещает он, когда они заезжают на подземную парковку. – Джебом, проснись. Гулкое рычанье мотора затихает, когда Марк поворачивает ключ в замке зажигания и кидает взгляд на спящего парня. Таким он выглядит еще более юным, обманчиво беззащитным, с этой мирной безмятежностью, очерчивающей его аккуратное лицо, с этим тяжелым пронизывающим взглядом, спрятанным сейчас под тонкими веками, с нежной дремотной полуулыбкой на потрескавшихся губах. - Джебом, - повторяет Туан чуть мягче, а затем трясет парня за плечо, отчего тот слабо дергается, жмурится и сонно улыбается своему преподавателю. Ухмылка у него такая очаровательно самоуверенная, намеренно насмешливая, такая, что у Марка тяжелеет в груди. Он успевает отвернуться на секунду, может две, но Джебом тянет его к себе, накрывает затылок ладонью и целует крепко-терпко, как он привык это делать. На языке чувствуется кислотно-сладкий вкус какой-то жевательной резинки, но Марк лишь вздыхает и уверенно смешивает его с горечью никотина. - Весь день хотел это сделать, - слова вперемежку с легкими поцелуями падают на его щеки и подбородок, и хочется просто закрыть глаза и сидеть в этой машине вечность, и пусть Джебом его прижимает к себе до хруста в костях, и касается его везде-везде, и шепчет свою бессмысленную чепуху. Но день сегодня дурацкий, и настроение у него несправедливо паршивое, так что, вместо этого он недовольно цедит: - Черт тебя дери, я же просил не ошиваться возле меня в универе. Зачем при всех в машину сел? И без того разговоров хватает. Твои долбаные гормоны, будто пацан мелкий, честное слово. Ах, ну да, ты же и есть мелкий пацан. Если бы не ты со своим ебанным либидо… То их бы не спалили. Прямо на преподавательском столе посередине пустой аудитории, - какой печально банальный, до невозможности заезженный сценарий. И Туан ведь даже не сразу сообразил, слишком занятый, втянутый в маленький личный хаос между прохладной гладью стола и обжигающе раскаленным, возбужденным Джебомом, заметил кучу пар распахнутых глаз слишком – катастрофически - поздно. - Ты все еще злишься? Нет, конечно же, нет. Может ли он вообще злиться на него, когда он смотрит на него так открыто, так неприкрыто нежно, так неизбежно влюблено? Разве может он так бесстыдно, трусливо бессильно скидывать груз на его плечи, хоть и широкие, но все же отчасти хрупкие, не готовые к такой неподъемной ноше? Имеет ли он право вообще обвинять его в чем-то, когда даже не помнит, кто первый с голодной жадностью потянулся за поцелуем, а затем за вторым, за третьим, пока безумие не затянуло их обоих? Марк мотает головой устало бессильно, почти инфантильно, пока на тактильном уровне не чувствует, как Джебом гладит его, едва касаясь, по растрепанным светлым прядям. Как ребенка, ей-богу. - Что случилось, Марк? Они опять пропустили пару? - Да. - Так накажи их. Напиши докладную, завали их, сделай что-нибудь. Хочется уснуть от этих мягких, размеренно успокаивающих, утягивающих в какую-то безопасную зону, поглаживаний, но нельзя, Джебом смотрит на него и ждет. - Я… Они ведь потом всем расскажут о нас. Меня могут уволить, а тебя исключить. - Ты думаешь, вокруг одни святоши? Думаешь, никто в универе не занимается сексом? Я уверен, что декан трахает свою секретаршу прямо в приемной, и Джинен рассказывал, что видел, как библиотекарша отсасывала нашему преподу по истории. - Но никто из них не трахается со своим студентом, - на языке горечь, но уже не от сигарет. В машине становится неестественно тихо, несмотря на заунывный, непрерывно депрессивный тембр саксофона, льющийся из динамиков. Джебом мрачнеет, складывает ладони на коленях и долго рассматривает пустую, полутемную автостоянку. - Послушай меня, Марк, мы не просто трахаемся, мы с тобой встречаемся. Блядь, да мы живем вместе. Ведь так? - Так. - Тогда вопрос закрыт. Завтра дуй в деканат и разбирайся с этими уродами, хорошо? И перестань уже париться из-за этого. Но тебя ведь не только это волнует, да? Он читает Туана, как раскрытую книгу без шифров и загадок, словно знает все оттенки эмоций, знает каждую мысль в его светлой голове. От этого факта как-то страшно, и в то же время невыносимо тепло внутри. Джебом его знает, изучает так же, как он его, откладывает в своей памяти все мельчайшие, тончайшие детали о нем бережно и кропотливо. Марк говорит ему всё, как есть: - У меня день рождения через неделю, – на что получает привычно уютную, так что хочется закутаться в нее, улыбку и сияющий взгляд в тонких дужках глаз. Джебом выглядит необъяснимо счастливым и тут же впадает в свое обычное строптиво-игривое состояние. - Я в курсе, идиот. Нужно будет отметить. Если ты переживаешь из-за подарка, то не парься, он тебе понравится. Я советовался с Ёндже, так что не облажаюсь. - Джебом-а, мне исполняется тридцать лет. - Ты хочешь отметить юбилей как-то по-особенному? – он недоуменно супится, чешет переносицу, и лишь когда Марк издает какой-то утробный звук отчаяния, тихо бормочет, - Перестань уже тыкать своим возрастом. - Ты не понимаешь, да? Им Джебом и вправду очень-очень глупый. Такой маняще самоуверенный, идущий напролом, сметающий все на своем пути, с легкостью получающий, что и кого захочет. Вот захотел своего преподавателя по английскому языку и получил. Всего-всего, со всеми потрохами, от белобрысой макушки до пяток, от его тонкого, податливого тела до испепеляюще горячей, горящей души. Получил без единого усилия и даже не задумывается о том, каково это смотреть на него, а потом на себя, смотреть бессильно, как они движутся двумя параллельными, потому что линии их лет никогда не пересекутся. Глупый-преглупый Джебом, который не видит очевидных вещей. - Все я понимаю. Это ты не понимаешь, какой ты у меня… лучше любого другого, – он хватает его за голову, рассматривает его жадно-внимательно, касаясь взглядом каждой черты лица основательно, влюблено созерцательно. – С годами будешь только красивее, только идеальнее для меня. Чего боишься? Марк выдыхает, чувствуя, как где-то глубоко внутри растворяется, расплывается клубок сомнений и переживаний. Джебом держит его крепко-накрепко, не отпускает ни на секунду и хочется, чтобы так было всегда. И он знает, что так и будет. - Больше ничего. С нами ведь все будет в порядке? - Конечно, даже если небо обрушится на землю. - Эти твои дурацкие цитаты из песен, - Туан смеется впервые за день, обнимает его и тянется за поцелуем, а затем за вторым, за третьим, пока Джебом не начинает ныть о вкусе сигарет и обещаниях бросить курить. Марк соглашается уже в который раз. Они выходят из машины и целуются по дороге домой, несмотря на косые взгляды и шуршанье бессмысленных слов. Это уже не важно. Марк больше не боится.