make me a melancholy mixtape

Setting fire to our insides for fun Collecting names of the lovers that went wrong. Джинён смотрит на закат. Грубые, алые мазки, будто чьи-то неряшливые отпечатки ладоней на небесном, бестелесном полотне, постепенно исчезают в тёмной синеве. Солнце устало просвечивает сквозь зыбкие, в вечерние часы такие хлипкие, облака, рвущиеся под напором приближающейся ночи. Тени опускаются на то место, где ещё недавно сидел Джебом, и мысли Джинёна встревожены, практически уничтожены пустотой. У Джинёна кровь кипит, клокочет от его касаний, шипучей, жгучей пеной течёт по венам, окрашивая щеки и плечи в цвета заката. Он задыхается, хватает воздух сухими губами, и, кажется, ещё чуть-чуть, и лёгкие пробьют ребра в поисках необходимого кислорода. Но Джебом целует его, отчаянно прижимаясь горячим ртом, и Джинён может дышать. Хотя бы немного. Простыни услужливо впитывают солёные капли, стекающие по напряжённой, болезненно дугой сведённой спине. Джинён пытается поймать Джебомов взгляд, скрытый за нервными веками. Касается пальцами его щедро расцелованного солнцем лица, гладит горячие щеки. А затем мозолистой подушечкой пальца проводит по колючим ресницам, когда Джебом поддается телом вперёд в последний раз и замирает в нём. Он открывает глаза и смотрит на Джинёна обжигающе безразлично. - Прости. На подоконнике в покоцанной тарелке с затёртым, пеплом стёртым рисунком, в куче бычков лежит недокуренная Джебомова сигарета, напоминая о том, что он был здесь всего полчаса назад. Сидел, курил, пел песни на расстроенной, Имом уже давно присвоенной, Джинёновой гитаре. Алыми, неряшливыми мазками украшал в его присутствии бесконтрольное, безвольное тело Джинёна, рвал его хлипкое, перештопанное уже тысячу раз сердце, чтобы снова испариться где-то в темноте улиц. Джинён – небо, а Джебом – вечно ускользающий от него закат. - В середине нет смысла, получается. Её так легко можно разрушить, - горько бросает Джебом. Он смотрит на небо, сквозь узкое, дождём перепачканное окно в квартире Пака, а на него самого даже глаз не поднимает. Может так и лучше. Во взгляде его незыблемая гладь спокойствия, которое Джинену (не ему) не всколыхнуть, не расплеснуть. Ему в нём только тонуть. Как и в самом Джебоме. - Во всём есть смысл, - его голос шелест под стать ветру за тонким стеклом. Джинён чувствует себя неимоверно слабым. Джебом, конечно, этого не видит. Как и того, что за словами, за усталым, словно обветшалым голосом парня, укутанного в тонкий, как картонка, плед. Он хмурится, портит свое красивое лицо гримасой секундной боли, а затем усмехается, и в смехе его ни единой ноты радости. Только разочарование. - Нет смысла, если человеку больше это не нужно. Просто потеря времени. То, что было между идеальным стартом и финишной чертой…то, что было - уже не важно. - А что тогда важно? Джебом не отвечает. Никогда. Кажется, холод преследует Джинёна. Сентябрь хлёстким, жёстким ветром шумит в порыжелой, выцветающей листве, и хочется внутрь, но Джебом упорно щёлкает фотоаппаратом в руках, разглядывает пустые в этот час улицы, бессознательно хмурясь и впитывая зернистую в тумане картинку с присущей ему любознательностью. Джинён, как обычно, видит лишь его. Горячая смоль волос, золото кожи, чувственные, любовно вырисованные черты лица, совершенство в каждой линии, в каждом взгляде. Смотреть на него, как смотреть на солнце в безоблачный день. В глаза брызжут капли света, слепящими, пестрящими бликами въедаясь в радужку, но оторвать взгляда не хватает сил. Джинён влюблен не только в это. Или даже совсем не в это. В Джебомовом теле неутомимо, нестерпимо ярко искрится электричество. Пак чувствует его всей кожей, когда он касается его. Невидимыми ожогами оно ложится на его кожу, но ему всегда мало. Джинён, наверно, мазохист. Или с Джебомом иначе не получается. - Как думаешь, любовь – это болезнь? Джебом смотрит на него внимательно, излишне проницательно, и Джинён уже жалеет о заданном вопросе. Ветер щекочет его открытую шею. На ней багровой, тёплым ртом нарисованной абстракцией виднеются следы ночей предыдущих, но Им никогда не задерживает на своих же следах спокойных глаз. - Не слишком рано для таких вопросов? Я еще даже не пьян, чтобы философствовать. Он переводит стеклянную глазницу своего фотоаппарата на Джинёна, и последний прячет глаза, чувствуя себя неисправимо уязвимым. Пальцы вертят объектив, слышится щелчок один, другой, и Джебом рассматривает результат на крошечном экране. - Ты красивый, - хриплый от холода голос оставляет, рассыпает мелкие плеяды болезненных ожогов где-то в районе груди, и Джинён жмурится. Это не комплимент. Просто Им такой. Мысли свои выплескивает беспечно, в чистосердечности своей слишком жестокий. Почти бессердечный, пусть и не по своему желанию. Джебом по-другому не умеет. Он рисует прямую линию своих суждений, и рука его не дрожит никогда. – Только какой-то грустно красивый. Для эдиториала тебя бы вряд ли взяли. Он замолкает, игнорируя ранее заданный вопрос. Но не забывая о нем. Он обязательно ответит позже. А пока они молчат. Тишина в присутствии Джебома никогда не кажется непомерно тяжелой. Она Джинёну нравится даже больше разговоров. Потому что Джебом словами умеет делать только больно. - Любовь… Это похоже скорее на пожар внутри тебя. Искра появляется благодаря другому, но разжигаешь его ты сам. Своими руками. И, кажется, что тепло тебя согревает. - Им кладет фотоаппарат в сумку и греет ладони друг о друга. Джинёну хочется сунуть их в карманы своей куртки. – А потом он уходит. И ты даже дышать не можешь через обгоревшие лёгкие. Им всё понимает, потому жмурится, а затем выдыхает тихое «прости». Джинёну хочется, чтобы Джебом никогда этого не говорил. Они пересекаются на вечеринке в доме Джексона. Джинён шумные, в своих целях бездумные сборища не любит, возможно, и людей он переносит плохо. Впрочем, как и жизнь. Джебома тут тоже быть не должно. Но он тут, наверняка. Потому, что тут Марк. И он непременно, себя ломая смиренно, будет там, где Туан. Он ведь такой же мазохист, как и Джинён. Они так похожи, только Им слепой до боли. - А ты чего здесь один? Где Джебом? – Джексон улыбается до безобразия добродушно и втискивает в холодные пальцы Джинена пластиковый стаканчик с пивом. - Он подойдет позже, - на языке приторная горечь то ли от омерзительно теплого напитка, то ли от собственных слов. Джинён отводит глаза, когда Ёндже предостерегающе толкает Вана в бок и шепчет ему что-то. Он знает точно, что именно, тут и по губам читать не нужно. Джинён вообще многое понимает и знает, только вот, кто они с Джебомом друг другу ответить не может. Уже не друзья, а возлюбленными не станут никогда. В их истории слишком много этих «никогда». И многих других слов, которые Джинену совсем не нужны. Ему нужна буря в глазах Джебома, когда он смотрит на него, нужен пожар внутри него. Только во взгляде его всегда непоколебимая, для джинёновых пальцев недостижимая зеркальная гладь воды, а за рёбрами сгоревшие дотла остатки. У них всегда так. У Джинёна к Джебому самый сильный ураган, по шкале Бофорта на все семнадцать баллов, а у Джебома к нему полный штиль. Нулевая отметка. Он появляется через час, а может, и минут через десять, Джинён теряет счёт времени. Но наконец, Джебом тут, и его глаза скользят по толпе в поисках светлой макушки, лишь на секунду замирая при встрече с выжидательным, проницательным взглядом Пака, и это почти не больно. Марк появляется и исчезает где-то в районе кухни, и Джебом отправляется за ним. Джинён наблюдает за ними, смотрит, как застарелое, затёртое до дыр на плёнке, кино. Одна и та же картинка, повторяющаяся, словно на заевшей кнопке рипита из раза в раз. Он знает, что будет дальше, минут через пять или десять. И каждый раз со страхом и едва ощутимым желанием ожидает, что в какой-то момент этого не произойдет. Что сопротивление Марка лопнет под натиском Джебома. Но хлопает дверь, оглушительно, сокрушительно громко, и Им выскакивает из светлого проема, с горящими, болью в них слепящими глазами, и цикл не прерывается. Джинён провожает взглядом его сутулую фигуру, растворяющуюся в стороне выхода, и с силой сжимает пальцы на тёплом пластике. Джексон на фоне рассказывает что-то, что кажется смешным, наверно, только Ёндже, и Пак уговаривает себя остаться на месте. Остаться в этой тесной квартирке, с кучей ненужных людей, остаться, чтобы слушать разрывающую уши музыку и пить тёплое пиво, остаться, чтобы потом снова не собирать свое обнажённое, и оттого такое хрупкое сердце. Но он не остается. Никогда. Он попросту не может. Потому что собрать Джебома важнее, чем всё остальное. Джебом важнее всего на свете. Джинен находит его в тёмном переулке между домом Джексона и каким-то круглосуточным магазином. Зажатым, втиснутым в узкие стенки. Со злыми глазами и мокрыми дорожками на щеках. Джинен делает пару шагов и замирает, не решаясь коснуться, потянуться к его лицу. Хотя так хочется стереть с них влагу. - Он сказал, что всё это неправильно. Понимаешь? Что то, что было, не имеет значения. Что я должен забыть, - Джебом звучит скрипуче глухо, сухо, почти, как старый, сломанный граммофон. Аппарат, в котором нет жизни. – Что он уже давно всё забыл. А я, как идиот, всё помню. Всё храню. Это так глупо… Как хранить у себя фотографии урагана, разрушившего твой дом. Никто ведь не делает этого. Джинен чувствует его боль. Может, даже сильнее своей. Джебом шатается, ступает болезненно неровно, но доходит до Джинёна и тычется ему в шею, в бессилии своем беспомощный, почти немощный. - Прости… Джинен неизменно смиренно, собирает в своих ладонях эти бесконечные «прости» в надежде выложить из них «люблю». Но не совпадают буквы, не совпадают чувства. Где-то обманчиво вдалеке, между блоками домов уныло-тоскливо завывает осенний ветер. Далёкие, одинокие звезды рассыпаются по ночному небесному полотну, так же как и Джинен готов рассыпаться сейчас в крепких тисках Джебомовых объятий. Но он лишь гладит его жёсткие волосы, почти по-матерински нежно, и не говорит о том, что позволяет рушить себя урагану почти каждый божий день. - Забери меня с собой домой. – тихо просит Джебом, и Пак, кивает, чувствуя себя неимоверно слабым. Цикл не прерывается. Джебом будет сегодня сидеть в своём любимом кресле, курить, оставляя в потёртой, со стёртым рисунком, тарелке бычки, звеняще грустно петь, а потом целовать Джинёна. Рвать его обнаженное сердце, а потом уходить. А Джинён будет смотреть на рассвет.