make me a melancholy mixtape

- Ты похож на ангела, - срывается невольно с языка Джебома как-то, потому что он слишком ослеплён, пленён исходящим от Марка кристально чистейшим, святейшим, беспорочным светом. Словно и вправду небесное создание каким-то совершенно глупым образом забрело на нашу грешную землю, в его тёмную, неопрятную квартиру. Кажется, даже сощуришь немного глаза и россыпь солнечных бликов, пробивающихся из-за плотных занавесок, сложатся в легчайшие, тончайшие крылья за его спиной. Марк на его банальную, истасканную в дешевых бульварных, девчачьих романах, фразу улыбается изнеженно, безмятежно и мягко шепчет своим низким, бархатистым голосом: - Это далеко от истины. Он ему не врет. Их знакомит Джексон. Марк устраивается работать в запыленный музыкальный магазин семьи Ван, в котором можно даже найти старые, раритетные виниловые пластинки Боба Дилана или Битлов, и Джебом, их частый посетитель, первый раз в своей жизни не может вымолвить и слова, когда парень застенчиво протягивает свою тёплую, как весеннее, полуденное солнце, ладонь. И первый раз в своей жизни влюбляется. Он приходит в магазин почти каждый день, просто чтобы понаблюдать за молчаливо-тихим парнем, на что Джексон понятливо подмигивает ему и прячется в подсобке, а Марк водит его между стеллажей, ищет наугад названные Джебомом диски и грампластинки, а потом заворачивает их в плотные бумажные конверты. У него тонкие, филигранные пальцы, вычеканенные с каким-то любовным совершенством, а еще кожа лилейная, белокипенная, с пастельно-голубыми, причудливыми разводами вен. Марк улыбается, трясет головой, чтобы смахнуть светлую челку с глаз, и в воздушном облаке солнечных лучей, его волосы пушатся, ломают свет и сияют, как нимб. Джебом смотрит и думает, что он похож на самое совершенное Божье творенье, и что до него страшно дотронуться, чтобы не испачкать, не заглушить идущий от него свет. А потом по дороге домой он представляет себе, каково на самом деле коснуться его, провести влажную дорожку поцелуев по его отточенным ключицам, запечатлеть свой след на белоснежной, нежной шее, запустить пятерню в его непослушные, мягкие волосы и смотреть, как его глаза наполняются свечением иного толка – утомлённо изнурённого, влюбленного удовольствия и пресыщения. На третьей неделе своих визитов в магазин и горы ненужных пластинок, Джебом приглашает Марка на свидание, а он, смущаясь и пряча ладони в длинных рукавах своего растянутого свитера, соглашается. - Ну, не знаю, он весь такой… - Ёндже забавно морщится, жует губу, пытаясь подобрать нужные слова, но за их отсутствием просто теребит края своей широкополой шляпы и кидает полный отчаяния взгляд на сидящего рядом Джебома. Марк с Джинёном стоят возле витрины со сладостями неподалеку и, кажется, слишком поглощены выбором десерта. - Какой? Ёндже фыркает на отстраненный вопрос своего друга, который глаз оторвать не может от своего новоиспеченного парня, и тихо вздыхает: - Правильный какой-то, чистенький, аж не придерешься. Это как-то…напрягает. - Что в этом плохого? – в голосе у Джебома сквозит ледяной холод, а в глазах разгорается предупредительный огонек раздражения. Ёндже прав только в одном. Марк такой чистый, слишком чистый для такого, как Бом. Они абсолютно, абсурдно разные. Как черное и белое. Ночь и день. Соль и сахар. Боль и удовольствие. Джебом, конечно же, Марку не подходит. В его жизни было слишком много алкоголя, сигарет, случайного секса, случайных людей. Он делал больно, много и часто, ненамеренно и умышленно, потому что хотел, потому что мог. Но это было до Марка. Его чистоту он не запятнает, не испортит его безмятежную, безбрежную красоту своими грубыми ладонями, и, конечно же, он никогда не причинит ему боль. Ни за что. - Знаешь, как говорят? – задумчиво продолжает Ёндже, игнорируя раздражённый взгляд Джебома. – Чем идеальнее человек снаружи, тем больше дерьма у него внутри. Марк оборачивается к ним, а затем машет своей тонкой ладонью и улыбается Джебому, и глаза у него сияют ярче солнца, и внезапно становится всё равно, что говорят люди, что говорит Ёндже. Ничего не имеет значения. В первый раз, когда они целуются, Джебом думает, что Марк на вкус, как амброзия, сладкий, терпкий, словно багряное вино, от которого так легко захмелеть. И которым невозможно насытиться. Хочется попробовать его всего, каждый миллиметр его тела, заняться с ним любовью мягко и неспешно, и в каждом жесте, в каждом движении бедер, в каждом сакральном прикосновении боготворить и поклоняться ему, как стародавние народы своим чудным тотемам. Словно Марк – его маленький, хорошенький ангел, хрупкий, необъятно деликатный, такой беспорочный, что любое неверное касание может стать надругательством над ним. Он ошибается. - Джебом-а, - тихо тянет Марк, соскальзывая на пол между его ног, как обычно, как привычно, расстёгивает его джинсы. На улице еще совсем светло, и тонкие лучи солнца с какой-то жестокой иронией мельчайшими частицами света рисуют за спиной у Марка крылья. Только Джебом теперь знает, что никакой он не ангел. - Не сегодня, Марки. Он сидит перед ним, прекрасный в своей наготе, и Джебом с затихающей с каждым разом болью в сердце разглядывает уродливые браслеты синяков на его запястьях и созвездия засосов, пурпурными бутонами боли расцветшие на его теле. У него разодраны колени и локти, на шее кольцо следов от грубых пальцев, а губы, такие красивые и яркие, такие пряные и сладкие, рассечены в левом уголке. И всё это с ним, со своим хрупким Марком, сделал он. Джебом протягивает ладонь и касается его лица дрожащими пальцами, которые тут же попадают в плен его горячего рта. - Марк…, - он слабо стонет, завороженный откровенно блядским видом парня, а затем выдёргивает свою руку и пытается встать. – Я так больше не могу. И, кажется, что сейчас он сможет и вправду уйти, захлопнуть дверь их тёмной, пропахшей потом и сексом квартиры и забыть, зарыть где-то глубоко и далеко в памяти этот кошмар и Марка, который слишком любит боль и удовольствие, но совсем не любит его. - Знаешь, о чём я думал, пока тебя не было? – Марк хватается за его джинсы, смотрит на него снизу вверх, а затем кладет свою белобрысую голову ему на колено. – Я представлял себе, какой Джексон на вкус, представлял, как он хватает мои волосы, так что слезы из глаз брызжут, а потом трахает мой рот до изнеможения, и я задыхаюсь… - Перестань… - Как он не мямлит, и не ломается так, как ты, как душит меня своими ладонями, как трахает меня, и мне так больно и хорошо... У Джебома сердце исступлённо, измождёно кидается на решетку ребер, чтобы разодрать себя об их острые края и перестать биться вообще, а кровь гонит по венам гадкую, смольно-чёрную горечь и слепую ярость. Он закрывает глаза, и слова Марка сливаются в один грязный поток, стирая имена, распаляя и множа боль. А потом он дергает, наматывает на кулак светлые, мягкие волосы, и Джебом успевает заметить в сияющих глазах Туана отблеск предвкушения, предвосхищения, прежде, чем он толкается бедрами, размашисто и грубо, в его теплый рот. Он смотрит на его слезы, текущие, плетущие тонкие дорожки на его щеках, и почти ничего не чувствует, кроме тупой боли, в отличие от первых разов, когда Джебом был так напуган, так растерян, так потерян в заполоняющем его ужасе и стыде. Всё происходит, как обычно, как привычно. Он кидает Марка на кровать, берет его без подготовки, пачкая его белокипенную кожу новыми следами их совместного грехопадения, делает все так, как хочет Марк, но никогда не хотел он сам. Джебом хотел, мечтал, жаждал, чтобы Марк стал его добродетелью, тем лучом света, который выведет его на правильную дорогу, но он стал лишь его самым грязным пороком, спиралью, тянущей его прямиком в ад. - Ты же знаешь, что всё, что я сказал, это ложь, ведь так? – шепчет он после, когда Джебом отворачивается от него к безопасной прохладе стены, чтобы не смотреть на его тело, такое прекрасное и такое изуродованное. И виной этому его руки, его язык, его зубы, его любовь. Марк целует его плечи, нежно, виновато прилежно, ластится к нему, зная, что это всегда сработает. И это работает. - Я люблю только тебя, мое тело – только твое, мои мысли – только о тебе, Дже. - он бормочет это ему в ухо, и прижимается крепко, цепко, и этому так хочется верить. – Я хочу, чтобы мне не пришлось всего этого говорить. Я так люблю этот огонь в тебе, хочу его всегда чувствовать… Он продолжает говорить и убаюкивать своим низким, гладким, как бархат, голосом, а Джебом слушает, слушает и думает, что совсем скоро, каждый раз, когда он будет делать больно Марку, когда его пальцы и рот будут оставлять на его коже историю их порока, он не будет чувствовать ничего, кроме нарастающего возбуждения и радостного предвкушения.