Take me home where I belong

— Знаешь, как оно бывает, ты просто живешь обычной жизнью: просыпаешься по утрам, закономерно жалуясь на жизнь, выплетаешь руки-ноги из теплого кокона одеял и плетешься в душ, смывая утреннее раздражение. И все никак не продохнешь, потому что постоянно куда-то спешишь, опаздываешь или опрокидываешь на любимую кофту кружку с растворимым кофе, а затем словно по щелчку — все вокруг смолкает, замирает, останавливая ход, будто ты один и никого больше вокруг не существует. И тишина. Тишина такая, что в первые секунды думаешь, что внутри тебя ничего не осталось, будто все привычное в тебе кто-то выпотрошил наружу. Когда первая волна страха утихает, Минсок позволяет себе дышать свободно, глубоко, только чтобы не сорваться. Сестра гладит по его голове на своих коленях, он зевает, прикрывая рот рукой, и смотрит мутным взглядом вдаль, его копна рыжих волос взлохмачивается каждый раз, когда она дотрагивается до них рукой. Периодически в районе отключают свет и в такие вечера, когда небо догорает алым, раскрашивая все вокруг золотыми красками, им остается лишь наслаждаться обществом друг друга. Комната, кое-как нагретая дневным солнцем, остывает слишком быстро, и Минсок прячет голые пятки в складках старого пледа. Сестра рассказывает о том, как это было у нее, когда метка на груди разрушила все то маленькое и хрупкое, что у них когда-то было. Как долго ей хотелось вытравить имя с кожи, лишь бы не сюда, лишь бы не втягивать в это близких. Но главное, как было страшно думать и представлять того, с кем теперь точно спаяны навеки. — И именно в те моменты тишины ты почувствуешь его, и эта связь либо сделает тебя сильнее, либо надломит окончательно. Минсок закрывает глаза, ему бы заскулить, потому что все это совсем несправедливо, потому что, по сути, от нормальной жизни их отделяет лишь имя на теле и это так неправильно. А когда открывает их снова, случайно цепляет взглядом отражение сестры. Ее волосы слегка вьются на концах и закрывают плечи. Укутанная в шерстяной платок она кажется совсем беззащитной и хрупкой, но он лучше всех знает, что за все это время, которое они провели здесь, в ней накопилось достаточно силы, чтобы поддерживать жизнь Минсока, когда все валится из рук и очень сильно хочется все бросить. — Но ты давно не чувствуешь его, ты изменилась, я же вижу. Разве так бывает? — Бывает. Возможно, с ним что-то случилось до того, как мы успели найти друг друга. Иногда мне кажется, что это еще ужаснее, чем не найти своего человека. Это совсем не успокаивает. Слова сестры заставляют его сжаться, стать крошечным, уйти в себя, а горечь внутри увеличиться до размеров комнаты. — Ты просто знай, что все может оказаться куда лучше, чем ты там себе придумал. Куда уж там. Лучше для кого? Для него? Или для того, кто находится по ту сторону? Минсок выдыхает, натягивает кофту на кулак и трет глаза. Хочется умыть лицо, всю ночь за ним гнались кошмары, поэтому он выпрыгнул из сна одним резким толчком. Недосып берет свое, но впереди еще ночная смена и лучше бы сразу под холодный душ, но на ночь воду отключают. — Ты все еще не хочешь знать его имя? Не хочу, мотает головой и пристраивает удобнее щеку на ее коленях, толку от этого имени ему никакого. Если люди говорят правду, то он все равно все поймет, когда они встретятся лицом к лицу, а пока у него есть другие проблемы. — Сегодня голубые, — Чанёль проносится мимо и резко тормозит, руками подцепляя его ладони. В подсобке, где они переодеваются на смену, мигает старая лампа, под ее тусклым светом кожа Минсока светится непривычным зеленым. Помещение здесь не проветривают, и в воздухе стоит затхлый запах. Кисти Минсока заклеены голубыми пластырями в тех местах, где он протер кожу о гравий. Руки — самое главное в его работе, он подрабатывает на складе, тягать неподъемное для него самое обычное дело. После каждой смены зажившие ранки лопаются снова, и кожа рук горит с такой силой, будто он ошпарил ладони кипятком, поэтому пластыри это меньшее, чем он может себе помочь, хотя они почти ничего не меняют. — Удивительно. С Чанёлем они иногда пересекаются в ночные смены, а в день их знакомства Минсок даже испугался и почти закричал, как девчонка, когда со спины его окликнул низкий голос. Чанёль — это плюс одна голова к росту Минсока, короткий ежик и громкий голос, от которого иногда хочется сбежать или укрыться в тихом месте, это глупые шутки посреди ночи. Чанёль — это старая гитара, мозолистые руки и задушевные песни. Это такая яркая мечта и крепкая вера в то, что у его половинки будет самое красивое имя и что она где-то рядом, что Минсоку иногда кажется, что, находясь рядом с ним, он попросту сгорает. Чанёль — это вера в жизнь и увесистый букет того, что ему так сильно не хватает. Минсок одергивает руку и моментально подбирается весь, просовывает пальцы в перчатки, подтягивая съехавшую лямку рабочего комбинезона, и выходит на улицу к подъехавшему грузовику. Он берет первый ящик и старается как можно меньше разговаривать с Чанёлем. Не то чтобы он его ненавидит, просто тот балбес и иногда от него лучше держаться подальше, если не хочешь сделать себе хуже. — Знаешь, хён, они так и будут тебя задирать. Ты слишком мягкосердечный, — Чанёль подхватывает еще один ящик с пола и идет следом, — ты не даешь им отпор. Это может плохо закончиться. — Им просто нужно выместить на ком-то свою злость. Какая разница, кого именно они будут задирать? Уж лучше это буду я, я хотя бы уверен, что в моих силах это выдержать. — Но мы все в одной лодке, так почему же ты отдуваешься за… — Чанёль, — обрывает его Минсок, — давай не будем об этом. — Он пользуется чужим замешательством и уходит вперед. В одной лодке для них — это присоединиться к таким же выродкам с именем на теле. И с каких это пор быть нормальным стало привилегией для их поколения? Минсок вздыхает, все эти разговоры ни о чем только пустая трата времени и обсуждать это сейчас с Чанёлем хочется меньше всего на свете. Тот, пожалуй, единственный в его окружении, кто ждет появления метки больше, чем подарок под рождественской елкой. Младший нагоняет его секундами позже и окидывает взглядом: Минсок уставший, с глубокими синяками под глазами, сутулый и такой тощий, того гляди, завалится со своей ношей. Чанёль тормозит, опускает ящик на пол и следом останавливает Минсока. Он знает, что потом успеет за это огрести, потому что Минсок хоть и выглядит хрупким, силы и выносливости в нем за пятерых, но сегодня у Чанёля хорошее настроение и ему хочется паясничать. — С тобой слишком много проблем, знаешь? — Ты чего? — удивленно спрашивает тот, когда Чанёль берет из его рук никому не нужный хлам. Берет так, будто тот ничего не весит, разгибается, прижимая руки ближе к груди, перенося вес на все тело, и бьет его по бедру своим. Он выше и удар скорее приходится куда-то в бок, Минсок даже делает шаг назад от неожиданности. — Давай, хён, на перегонки, последний платит за еду. После появления метки в его жизни почти ничего не меняется, и если ее игнорировать, как это делает Минсок, то с этим даже можно как-то жить. Сестра меняет повязки через день и смотрит на него с неодобрением, но ничего не говорит, для нее это все глупое ребячество. Он считает себя взрослым, но и сам быстро понимает, что обманывается и скоро непременно доиграется или вляпается во что-то грандиозное. Всю жизнь игнорировать набухающее на спине все равно не получится, и маленькое зудящее пятно на лопатке становится своеобразным символом всего его отчаяния. Рано утром, когда первые лучи солнца прорываются сквозь сон, оставляя от него лишь мутную дымку воспоминаний, Минсока накрывает. Это совсем не похоже на то, о чем говорила ему сестра. Его вдруг охватывает беспокойство, такое, что в ушах звенит, глаза застилает вязкой темнотой, а в голове сплошная вата и ничего привычного вокруг. И очень страшно. Минсок крепче ухватывается за одеяло и зарывается в мягком и теплом с головой — если подыхать, то только так. Он судорожно выдыхает, считает до десяти и это немного помогает. Паника постепенно отступает, а дышать становится намного легче. Минсок осознает предельно ясно — он начинает чувствовать того, с кем они теперь связаны навеки: мощное чувство зарождается где-то глубоко внутри, закручивая нервы в тугой жгут. Но с осознанием страх никуда не уходит, он царапает когтями по ребрам, потому что это ужасно, когда кто-то незнакомый вот так сходу выворачивает самое сокровенное в тебе наружу. Минсок прикусывает ребро ладони и давит в себе вой, стены в их доме почти картонные, а он не может допустить, чтобы сестра узнала вот так сразу. В нем слишком много не его: мысли и эмоции взрываются маленькими хлопками, они роются в голове, словно потревоженный пчелиный улей, мешая думать. В калейдоскопе эмоций Минсок пытается найти себя, но когда напряжение в нем достигает своего апогея, а сердце трепыхается внутри, как раненая птица, он проваливается в темноту. Ужиться с этим чувством невозможно и в первые дни Минсок просто пытается держаться на ногах, собирая по крупицам самого себя. Откровенно говоря, получается фигово, а ситуация вокруг только делает все хуже. По району пускают слух — из столицы приезжают люди, они забирают тех, кто по какой-то причине остался без половинки и увозят их в столицу. Что с ними там делают, никто не знает, но обратно люди уже не возвращаются. Собственные страхи отпускают, и на их место приходит тревога. Минсок ссорится с сестрой и с боем вырывает обещание как можно меньше выходить на улицу одной, хотя он уверен, что она вряд ли его послушает. — Прости, — говорит сестра пару дней спустя, — но ты же понимаешь, что держать меня дома — это не выход? Понимаю, кивает Минсок, натягивая на себя старую ветровку, и выходит из дома, заворачивая к соседу. Их соседа зовут Чондэ и, пожалуй, он единственный человек, к которому он сбегает, когда ссорится с сестрой или ее помощи уже не хватает. Они никогда не были друзьями, приятелями их тоже можно было назвать с натяжкой. Чондэ был старше, жил один, но в нем всегда было что-то такое, к чему тянулось все нутро Минсока — безгранично теплое чувство зарождалось где-то в животе, отогревало и позволяло раскрыться, перебарывая все страхи. Когда Чондэ открывает дверь, за его спиной Минсок замечает запакованные коробки. В доме полумрак, а на серых стенах играют полуденные тени. Сосед ведет его в свою комнату и усаживает на кровать, возвращаясь к горе вещей, которую нужно упаковать в дорожную сумку. — Система, наконец, нашла мне пару. Представляешь, я переезжаю в столицу, — говорит Чондэ и от его широкой улыбки Минсоку становится не по себе, он тяжело вздыхает, почти со всхлипом и позволяет себе немного вольности, усаживаясь на чужой кровати с ногами. — Значит, тоже собираешься оставить меня? Из-за всех этих слухов сестра в последние дни смотрит так, как будто заранее прощается со мной, теперь и ты. Вы все просто исчезаете один за другим, — он отводит взгляд, не желая смотреть на соседа. — А у меня вот появилась метка, — добавляет уже тише и оттягивает ворот домашней толстовки, где виднеется повязка, — и место такое… — он запинается, — удачное, чтобы не маячила перед глазами. Сказать по правде, ему за это невозможно стыдно, Чондэ стоит перед ним не то чтобы счастливый, но до невообразимого довольный собой и жизнью. Он перебирает старые свитера и никак не может решить, какой же взять с собой, а какой отдать Минсоку, раз уж он так удачно попался под руку. Впереди его ждет столица и новая семья, а вместо слов поддержки Минсок выливает на него свое совершенно никому ненужное отчаяние. — Как будто в метке есть что-то унизительное. — Что, прости? Чондэ опускается перед Минсоком на колени и берет его руку в свою, прикладывая ее ко лбу поверх рыжей челки. — Скажи, здесь что-нибудь изменилось? — Нет, — немного подумав, отвечает Минсок, он не понимает, к чему ведет Чондэ и это его беспокоит, — ничего не изменилось. — А здесь, — Чондэ перекладывает ладонь на грудь, под ней Минсок чувствует, как бьется собственное сердце, — что-то изменилось? — Нет, — совсем тихо выдыхает он и резко дергается, когда сосед ерошит его волосы, превращая огненные пряди в одно большое гнездо на голове. — Вот и славно, — Чондэ выпутывает пальцы и несильно щелкает его по лбу, — ты все тот же непосредственный и скучный Ким Минсок, разве не это ты хотел услышать? Минсок поджимает губы и готовится сказать что-то в ответ, потому что это обидно, но на деле помалкивает. На правду не обижаются. Что-то неумолимо меняется в Минсоке. Чондэ смотрит на него и вспоминает те времена, когда его семью только сослали сюда, вспоминает мелкого рыжего мальчишку и как горько он плакал во дворе, считая, что его никто не видит. Минсок, которого он видит перед собой — более взрослый, надломанный, держащийся на плаву при помощи только одной силе воли. Ребенок, который ненавидит изменения в себе, и эта ненависть копится в нем, разрастаясь до масштаба всего мира; ребенок, лишенный того будущего, которого хотел больше всего на свете. — Если ты думаешь, что только тебе одному здесь тяжело, то просто взгляни на это по-другому. Под всем этим давлением со стороны ты не видишь самого главного — ты не один, и где-то там есть тот, кто обязательно тебя поддержит. Считай это подарком, а не наказанием. На секунду Минсок задумывается, что, возможно, Чондэ прав, а он зря загоняется, и все ненастья этого мира будто становятся ему по колено. И как будто в противовес словам соседа, что-то больно сжимается в груди слева и дышать становится труднее. Если и есть в этом мире кто-то родной для Минсока, то он явно этому не рад.