Сумеречная синева

Не реви. Не реви, я тебе говорю. Это ты ревешь или я реву? Малыш и Карлсон. Бард. Самое точное описание действия связывающей закладки

Враг навсегда остается врагом, Не дели с ним хлеб, не зови его в дом, Даже если пока воздух миром запах, Он, хотя и спокойный, но все-таки враг. Если он, как и ты, не пропил свою честь, Враг не может быть бывшим, он будет и есть. Будь же верен прицел, и не дрогни рука, Ты погибнешь, когда пожалеешь врага. ෴ Те же жесты, одни привычки, Боже, может и вправду братья! И убить – самому не выжить, Ох придти, расспросить бы батю... А в прицеле дрожало небо Слез не пряча. И бой был долгим. Жаль, что он тебе другом не был. Ты сильнее. И слава Богу. Кошка Сашка. Враг навсегда остается врагом

Жар безжалостно стучал где-то в висках, постепенно разгораясь в клетке из ребер и захватывая власть все крепче и надежнее — не вырваться, не освободиться. Все тело вспыхивало жалящими искрами, пламенело изнутри, грозясь не выдержать внутреннего огня и рассыпаться горсткой пепла. Сотни маленьких молоточков одновременно стучали по костям, сливаясь с единым, не утихающим в голове звоном. Вспышка под веками, одна, другая. Ни одной мысли, не поврежденной огнем, в голове не осталось. Вдох. Один. Второй. Легкие будто обожгло, разрезало наискось лезвием только что заточенного ножа. Жар немного отхлынул, уступил дыханию сквозь агонию, но на смену ему пришла, постучавшись во входную дверь и скромно покашливая, пульсирующая боль. Она прошла внутрь, вытерла ноги о коврик в прихожей и ядовитой змеей обернулась вокруг прутьев грязно-желтой клетки ребер. Пульсация отозвалась во всем теле, проникла в организм, подчиняя себе даже кончики пальцев. Надсадный кашель настиг внезапно и так же внезапно отступил. Пламя перестало терзать легкие. На смену ему пришло непонятное чувство единения с неизвестным, невозможности полного контроля себя, смешения своего с чем-то другим, неизведанным, почти опасным… Рина очнулась внезапно, словно вынырнув из затяжного сна. Боли она не чувствовала, дрожи тоже — лишь лежала и непонимающе смотрела в потолок. Она с трудом вспоминала, где она находится и что произошло. А еще честнее, не хотела об этом думать вообще. Потолок, над которым строители все-таки начинали трудиться, но начатого не завершили, угнетал своей типичной ремонтной серостью и мрачностью. С одного угла он белел водоэмульсионной краской, и это был единственный завершенный клочок пространства во всей комнате. Посредине все того же потолка, который Рина про себя назвала Недоделанным Генералом — почему Генерал и почему именно недоделанный, она не знала, но в том, что потолок располагался куда выше ее самой, ощущалось определенное внушаемое величие, торчали оборванные провода, больше похожие на змей родом из древнегреческих мифов. Рина зацепилась сознанием за это сравнение, начала думать о проводах в общемировом значении, и это ей показалось настолько глупым и нелепым, что она мысленно фыркнула, насмехаясь над самой собой, и этой насмешкой вытянула сама себя в сознательный мир. Она подтянулась на руках, пытаясь сесть. Левую руку мгновенно рвануло острой болью, Рина охнула, застонала сквозь зубы, едва не потеряла с трудом обретенное равновесие, но все же, пусть и не без труда, удержалась. Перед глазами на мгновение помутнело, и она покорно дожидалась, когда зрение согласится фокусироваться на предметах перед ней. Шагах в пяти от нее сидел, оперевшись о стену, Родион. Глаза его были прикрыты, но Рина могла поклясться, что он и не думал отдыхать — просто концентрировался на чем-то важном и не терпящем отложения. Правая штанина джинсов у него была окрашена в бурый цвет. На колене виднелась дырка с рваными краями — Рине показалось, что это сделал уже сам Родион, разодрав джинсу до конца после ранения. Белеющий бинт, уже успевший пропитаться алым, приятных ассоциаций не вызывал. Рина вздрогнула и отвела взгляд. Заслышав ее болезненный стон, Родион резко вскинул голову, словно только этого и ждал. Лицо его помрачнело еще сильнее, чем было до этого. Он поднялся на ноги, едва заметно сморщившись — видимо, от давления на ногу и навис над ней. Рина вздрогнула, ощутив внезапный укол боли немного пониже колена, но подняла на него взгляд. О чем почти сразу же пожалела. Глаза у Родиона всегда были особенные — пылающие каким-то уникальным огнем, почти угасающим, погружаясь в тоску или наоборот очень ярко вспыхивающими в определенные моменты, темнеющими почти до бездонной черноты или наоборот — светлеющими чуть ли не до небесного цвета. Почти никто в ШНыре долго смотреть ему в глаза не решался — его не боялись, скорее, уважали с опаской, но когда он, взбешенный, смотрел прямо перед собой, не отрывая взгляда, вокруг него образовывалась мертвая зона. Вот и Рине показалось, что она вдохнула расплавленный огонь и задержала его в своих легких — она почувствовала невольную робость, которую было трудно замаскировать или загнать в глубь подсознания. Резкая вспышка боли в левом предплечье оказалась как нельзя кстати. Рина схватилась за руку, радуясь тому, что может отвести взгляд. Краем глаза она увидела, как пошатнулся Родион. В глубине его зрачков зажегся какой-то темный, пугающий огонь — Рине не надо было смотреть на него, чтобы это понять. Она ощутила подступающий к горлу сухой опасный жар — закашлялась, пытаясь от него избавиться, рванулась бессознательно и с внезапным опозданием поняла, что она совершенно не чувствует себя. Все, что происходило, воспринималось ей лишь через призму своего сознания, но она не могла отозваться на это и почувствовать принадлежность этого всего непосредственно ей. Пытаясь отвлечься, она быстро оглядела себя. На левом предплечье полуспущенная куртка собиралась непривычными для драконьей кожи складками, а выше алела длинная глубокая царапина. Удар прошел вскользь, нанеся куда меньше вреда, чем мог бы, но приятных ощущений это оставляло по-прежнему мало. Футболка, поддетая под куртку, практически не пострадала — лишь приобрела характерный бурый оттенок с края рукава. На и до этого болящую ногу Рина опускала взгляд с опаской. Замерев, она заторможено разглядывала потемневшую от крови штанину, соображая, как можно разодрать ногу и механически не повредить ткань. Скорее интуитивно, чем действительно ожидая объяснений, которые вряд ли бы прозвучали, Рина подняла взгляд и вопросительно уставилась на Родиона. Тот стоял, выпрямившись настолько, будто вместо позвоночника у него внезапно оказался кол и молчал. Глаза его почти потухли, но стоило ему поднять глаза, Рина убедилась — в глубине зрачков плясал сосредоточенный огонек. Задумавшись, он поднял руку и провел ей по своему предплечью. Кожа на ладони была разодрана, кровь засохла неприятными для глаза подтеками. Родион скривился — его и без того мрачное лицо на долю секунды стало совсем уж страшным — и опустил ладонь, на что-то решаясь. — Закатай штанину! — потребовал он. Рина глянула на него с таким узнаваемым молчаливым удивлением — примерно так, кажется, смотрят девушки в забитом метро на незнакомого мужчину, предлагающему ей сесть ему на колени, что Родион как-то непривычно для самого себя закатил глаза и швырнул в нее упаковкой непонятно как оказавшегося у него в руках бинта. Рина поймала бинт в последний момент, невольно задаваясь вопросом, чего стоит тогда ее реакция, учитывая, что отошел от нее Родион шага на три максимум. — Спокойно, натурой не беру! Рина вспыхнула, понимая, что колкостей ей не избежать в любом случае и лишь от нее зависит, на какую тему они будут, молча зубами вскрыла пачку. Заматывать руку было особенно неудобно, особенно принимая в расчет то, что и сидеть на больной ноге ей было трудно — Рине приходилось балансировать, зубами разрывая хлопковые нити бинта. Она пыхтела, не собираясь просить о помощи, но в конечном итоге сдалась, понимая, что просто переводит продукт без ощутимой пользы для общества. — Помочь, я так понимаю, не хочешь? — признавать свою беспомощность не хотелось. Выбора ей, однако, оставлять не планировали. — Жажду, — легко согласился Родион, — но с девушкой, обладающей московскими рефлексами, как-то о помощи задумываться не приходится. Рина, и сама замечавшая, что готова чуть ли не по потолку бегать, когда у нее ручку просят, если они с ней «не состоят в достаточно близких отношениях», надула губы. Впрочем, помочь Родион помог, за секунду перехватив и закрепив бинт так, как ей не удавалось добрых десять минут до этого. Скомкано поблагодарив его, Рина отвернулась, внезапно вспоминая о закладке, которую она практически не разглядела, но из-за которой пережила много не самых приятных в и без того не самой радостной шныровской жизни минут. Она подозревала, что закладку, потирая ручки, унес Тилль, пока они были в своеобразной отключке. Он же и наградил ее с Родионом несколькими ранами. Рина обернулась на Родиона, холодея от внезапно пришедшего осознания. Его разодранная штанина удивительным образом перекликалась с ее собственным — непонятно, каким образом полученным порезом. Она бросила взгляд на свою руку и перевела взгляд на предплечье Родиона, пытаясь найти знакомые бурые пятна. Ее немного шатало, слабость давала о себе знать и думать о всем произошедшем было сложно. «А вот обычное совпадение! Зачем Вселенной лишний раз напрягаться, если можно хоть раз полениться на своем веку?» — из вредности подумала она, следя за немного скованными, будто бы осторожными, движениями Родиона. Тот ощутил, что на него смотрят и раздраженно мотнул плечом, словно бы отгоняя ощущение, затем опуская взгляд, в котором буквально читалась заинтересованность в рассыпанных по всей поверхности отсыревших опилках. Рина опустила взгляд на пол. Закладка вскоре обнаружилась в самом углу комнаты, куда скромно откатилась сразу после выполнения своей задачи. Тилль, вполне унаследовавший жадность своего папочки, ее почему-то не взял. Она переступила с ноги на ногу, пытаясь решить: стоит подходить или нет, но стоящий рядом Родион решил все за нее. Оттянув рукав куртки, скрывая ладонь, он опустился на колено рядом с закладкой и осторожно поднял, избегая контакта с кожей. Камень легко отозвался даже через слой одежды. Оглянувшись на Рину, Родион нахмурился и осторожно, готовый в любой момент отдернуть руку, прикоснулся к закладке. Та не подвела: откуда-то изнутри будто бы распустилась ярким цветком, в средоточии которого вспыхнули яркие до рези в глазах серебристые звезды. Они разрывались внутри, словно фейерверк, врезались в каменные границы закладки. Рине с ее образным воображением они стали казаться птицами, ломающими крылья о железные прутья клетки, но не способными вырваться на свободу. В следующую секунду она вздрогнула. Собственное сравнение показалось ей каким-то слишком тоскливым для нее и словно чужим. Родион держал закладку двумя пальцами, рассматривая ее и отчасти даже любуясь, как это мог бы делать престарелый смотритель зоопарка, у которого жизнь давно слилась в бесконечную череду животных и посетителей, которому в зоопарк вместо обычного, давно обещанного льва, внезапно привезли единорога. Рина представила это, зацепилась сознанием за картинку перед веками, отвлеклась, и тут же ощутила, как внутри нее поднимается волна непонятных эмоций. Даже то, что это эмоции, она поняла не сразу, ощутив одновременно тяжесть и жар — Рина терялась в чувствах, пытаясь не утонуть в океане непонимания. Она словно потеряла себя саму, перемешалась с чем-то другим и неизвестным, ощущала, словно ей ампутировали руку и поставили на это место протез — похожий на настоящую конечность, работающий, со сгибающимися и правильно функционирующими пальцами, но не ставший от этого менее чужеродным. Рина судорожно нащупала позади себя стену и облокотилась на нее, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь. Печаль? Тоска? Сосредоточенность на грани самопожертвования? Скорее почувствовав, чем увидев, что на нее смотрят, Рина подняла голову, встретившись глазами с Родионом. Тот продолжал сжимать закладку в пальцах, мрачно смотря на нее. Рине из чистой вредности захотелось сказать, что она не экспонат в музее, но ее остановило чистое и ясное понимание — сама она Родиона не интересовала, во всяком случае, меньше, чем что-то другое. Что конкретно, она поняла только когда он вытянул из-за ремня кнопочный, практически незаметный ножик, который наверняка на любых магических и не только проявителях если и откликался, то с огромным опозданием, и, внимательно смотря ей в глаза, провел лезвием по своей открытой ладони. Рина завороженно смотрела на выступающие у него на ладони капли, пока не ощутила внезапную острую боль. Тихо охнув и поднеся руку — виновницу этого ко рту, она увидела яркую длинную царапину, прочерченную параллельно линии жизни. Царапину, которой неоткуда было взяться. Осознание приходило медленно и по одной капле, пытаясь сберечь остатки самообладания. Родион выпрямился, мрачнея все сильнее. Секунда — и его руки ухватились за ворот куртки Рины, вынуждая ее поднять голову. — Что ты чувствуешь? Рина удивленно глянула на него, не понимая, когда тот ударился в сентиментальность и начал интересоваться хоть чьим-то самочувствием. — Ну там. Эмоции всякие. Волнения бывают, — растерянно попыталась отшутиться она. Родион цыкнул: — Твой эмоциональный фон меня не интересует. Фантомная боль, помимо руки? Растерянность? Потеря самоконтроля? Рине очень захотелось ляпнуть, что при таком взгляде и манере задавать вопросы не то что самоконтроль — уверенность в следующей минуте потеряешь, да и вполне реальную царапину трудно назвать фантомной, но сдержалась. Вместо этого попыталась выполнить просьбу, успокаивая себя, что это не приказ, а лишь настоятельный совет, и прикрыла глаза. Сейчас, когда она попыталась прислушиваться к себе, то, что едва не сбило ее с ног раньше, больше не откликалось таким жаром, будто бы стыдливо спрятавшись до лучших времен. Рина хотела было открыть глаза, но тут — она снова это почувствовала, а не увидела, Родион прикоснулся к закладке. Новая волна эмоций была горячей, но для заранее подготовившейся Рины настолько обжигающей, как раньше, не показалась. Хаос из будто бы одолженных на время ощущений начал распадаться, и Рина, слепо ориентируясь, пыталась понять, что где находилось и, по возможности — как с этим управляться. Понимание ускорило процесс. Повеяло холодным ветерком тоски, а вокруг ребер пока что стыдливо, не ощущая себе полноправной хозяйкой, обмоталась вязкая, скользкая сосредоточенность напополам с отчаянной решимостью. Рину передернуло, когда она попыталась отогнать это от себя, но непрошеные гостьи лишь крепче заключили ее в свои объятия. Рина резко осознала, что больше всего на свете ей сейчас хочется найти брошенный ею в схватке один из шнепперов, перезарядить и выстрелить себя в висок, больше никогда не… Очевидно, это как-то отразилось на ее лице, так как ее и без того многострадальный ворот куртки вновь крепко взяли и встряхнули, как грушу. Рина, ртом ухватив немного воздуха, надсадно закашлялась. Тоска отступила, выпустила из своего плена, но более спокойно и — отчего-то — завершенно чувствовать себя она не стала. Родион отступил от нее на пару шагов, поднял валяющийся на полу последний, немного затоптанный, но не утративший от этого большинства своих свойств, бинт и замотал в него закладку. На нее он старался не смотреть, но Рине это было не особо-то и нужно. Она начинала лихорадочно соображать, судорожно выискивая в памяти крохи налипшего шныровского образования: — Это же не то, о чем я думаю? В ответ ей ожидаемо прилетела подколка, что третий глаз у него, Родиона, для расшифровки ее мыслей еще не открылся. Затем, за каплями яда, последовали уже и объяснения, правда, вполне в шныровском духе: — Такая порода камней не встречается даже в Межгрядье. Дальше, определенно дальше, но насколько… Рина все-таки не выдержала: — То есть то, что закладка не из-за Первой гряды, тебя волнует больше, чем одинаковые раны? — Удивительно верное наблюдение, — сквозь зубы ответил Родион, нахмурившись на упоминании одинаковых ран, и Рина запоздало прикусила язык. Ей, пусть и завуалированно, объясняли примерную мощь закладки. Для шныров это было достаточным основанием для отбрасывания мыслей о себе, — еще пара таких гениальных выводов — сможешь претендовать на звание… впрочем, неважно. Рина с удивлением уставилась на него. Язвительности она, разумеется, ожидала, но настолько адресной — совсем нет. Она мысленно отложила это на потом. Как и то, что Родион осекся на середине. Даже для острот надо быть хотя бы немного уверенным, что их поймут. Ее же способной понять явно особо не считали. Это было даже обидно, но были вещи, волновавшие ее куда больше: — Мы… что это вообще? Ловушка для удвоения вреда? Веревочка для связывания? — произнести догадку оказалось на удивление легко. Весь ужас ситуации пока скромно отмалчивался в сторонке, пока что производя впечатление лишь бытовой неурядицы. Небритое лицо Родиона исказилось мрачной ухмылкой. Он не спрашивал, почему она так подумала. Видимо, сам старательно гнал от себя такие мысли: — Не похоже. Рина подумала, что она ослышалась. Отказ от признания реальности характерной чертой Родиона не был. — Не до конца похоже, — исправился Родион. Закладку он, помедлив, спрятал в карман. Рина поняла этот сигнал: все обсуждения и догадки потом. Сначала неплохо было бы выбраться отсюда, еще лучше — живыми. Родион закатал рукав и почти коснулся кентавра, но замер в задумчивости. Затем все же прижал большой палец к пузатой фигурке, но быстро отдернул руку. Рина предпочла не спрашивать, безошибочно ощутив, что сейчас действительно может схлопотать по шее. В таком состоянии никого дополнительно злить не рекомендовалось. Особенно Родиона, который был способен зайти куда дальше словесных баталий. Тем более, бежать с докладом к Кавалерии Рине сейчас хотелось меньше всего на свете. Она понимала, что просто не выдержала бы строго-внимательного взгляда поверх оправы очков. — Странно, — буркнул Родион, в последний раз оглядывая помещение. Рина почувствовала, что он сейчас подхватит рюкзак и уйдет — уйдет, ее не дожидаясь, не столько оставляя ей выбор — следовать за ним или нет, сколько будучи к этому совершенно равнодушным. — Даже нерпи не срезали. Сезон благотворительности? «Или Тилля вышибло такой силой, что ему было не до нерпей», — внезапно подумалось Рине, ощутившей фантомный жар, пробегающий по ее коже. Она выглянула в окно. Берсерков не наблюдалось, ровно как и лежащего на земле Анита, которого Рина боялась увидеть больше всего. Ледяная стена окончательно растаяла, и дворик окончательно принял прежний задумчиво-нелюдимый вид, положенный уважающему себя двору заброшенного дома.

***

Вызвать такси в такое место казалось делом заранее проигрышным, но они выбрались на относительно оживленную местность, и уже оттуда словили попутку. Таксист оказался человеком смешливым и понимающим. На кровь на их коленях он взглянул лишь мимолетно, делая в голове свои выводы, но не озвучивая их. Когда ты останавливаешь машину в полузаброшенных районах, у которых населения — полторы кошки и две соперничающие подростковые банды, а из местных достопримечательностей — лишь круглосуточный бар через дорогу, к виду крови привыкаешь как-то быстро. — В Склиф, — поставив между Риной и собой рюкзак, огласил Родион. Водитель хмыкнул, будто бы заранее предвидя такой сценарий. Рина же, только узнавшая о направлении в Склиф, удивленно глянула на Родиона, запоздало осознавая, что, когда такое следование чужим планам происходит один раз — это еще ничего. Когда несколько раз, да еще и подряд — нехорошая тенденция. Говорить сейчас не хотелось, но для себя Рина решила, что далее будет заставлять считаться и с ней. Правда, каким образом, она еще не решила. Таксист при более близком рассмотрении чем-то неуловимо напомнил Ула: такой же крепостью телосложения или отблеском калмыцкой крови в глазах. Может, он приходился Улу каким-то очень дальним родственником по линии волнистого попугайчика двоюродной прабабушки, может, располагал к себе положительным опытом общения с предполагаемым сородичем, но факт оставался фактом: через пару минут Рина чувствовала, будто знает его половину своей жизни. Звали его то ли Сумьян, то ли Сутьян — имя как-то проскользнуло мимо ее сознания, не задержавшись в памяти. Тем более, Сумьян-Сутьян начал травить истории из своей практики. Затем пошла самая неприятная часть — вопросы. Родион, кажется, готовый терпеть даже медведя с балалайкой в салоне, пока ему не лезут в душу, поморщился, но Рина неожиданно для самой себя скорчила ему страшную рожу, требуя молчания. — По домам лазили? — понимающе, как ему казалось, произнес водитель. — Постоянно тут такие попадаются. Надо бы поаккуратнее, — обращаясь преимущественно к Родиону, безошибочно определяя массовика-затейника, произнес он. — Тут без особой подготовки, да еще и с девушкой… Родион, абсолютно не зацепившийся слухом за «девушку», но отреагировавший на комментарий о подготовке, вопросительно вскинул брови, тем не менее, промолчал, не удержавшись от тихого смешка. Рина вспомнила, как буквально дня три назад, в ШНыре, он одной рукой без какого-либо дополнительного снаряжения хватался за узкие выступы на одной из стен корпуса где-то на высоте третьего этажа, и, ругаясь на бегающего внизу и благородно старающегося его страховать Ула, второй рукой отстригал одолженным у Кавалерии секатором ветви разросшегося клена. Рина, шедшая тогда от Гавра, остановилась неподалеку и с любопытством посмотрела на них: — Гуманитарная помощь веточкам? Ул скромно прокашлялся. Выдавать, для чего им ветки и принципиально клена, он все же не собирался. — Они обламываются о стену. Бетон и кирпич по законам жанра крепче деревьев. Облегчаем им судьбу, дабы не страдали. — И делается это в отсутствие Кузепыча специально для того, чтобы он не умер от умиления и любви к деревьям, — брякнул проходящий мимо Афанасий. Ул страшно округлил глаза, кляня его за длинный язык, а Рина расхохоталась. Старшие шныры от всех прочих отличались лишь тем, что даже запрещенные вещи они делали так, как будто их Кавалерия с Меркурием лично уговаривали сделать это несколько часов подряд. Доказательная база на самом деле была и не особо нужна. …Не теряя времени, Родион вытянул из внутреннего кармана сотовый телефон, повертел в руках, убеждаясь, что экран не треснул, и набрал номер Лехура. Лехур обладал одним несомненно важным качеством — он не задавал лишних вопросов, понимая, что некоторые вещи до определенного момента ему лучше было не знать. Коротко переговорившись с Родионом и выяснив, через сколько и по какой причине их ждать, Лехур пообещал встретить по прибытию, после чего отключился. Родион запихнул телефон обратно в карман и повернулся к окну. Рина, немного помедлив, подергала его за рукав, пользуясь тем, что таксист на мгновение умолк, возясь с доисторической магнитолой. — А в Склиф-то нам зачем? — одними губами проговорила она. Родион хмыкнул, заметив, как навострил уши водитель, который во времена вынужденного голосового перерыва нуждался в постоянном получении информации из других источников: — Ранки лечить, — и, показывая, что аудиенция закончилась, отвернулся к мелькающим за окном зданиям. Рина с досадой глянула на него и из принципа отвернулась тоже. К Склифу они подъехали достаточно быстро, если верить сбитому ощущению времени Рины. Таксист, уезжая, оглянулся на них, подмигивая. Родион даже не попытался улыбнуться вслед, мигом переключаясь на более важное занятие. Встретившая их в коридоре медсестра прищурилась, рождая одним своим лицом типичное больничное неодобрение, так знакомое почти каждому несчастному пациенту. Такие тетки волком смотрят на любого больного, который посмел явиться в больницу не при смерти или хотя бы не потеряв жизненно важную конечность — любые другие болезни они воспринимали как симуляцию. Рине она напомнила другую медсестру — фею с отпиленными крыльями, но, кажется, это было общей профессиональной медсестринской чертой. Лехур появился быстро, словно почувствовав необходимость своего присутствия. С прошлого раза, когда Рина видела его в Лабиринте, он практически не изменился: разве что обычную одежду заменил медицинский халат, а более расслабленное выражение лица стало сосредоточенным. Рина с ее образным выражением тут же окрестила его Склифским богатырем. Бросаться на защиту Склифа Лехур, однако, не спешил: коротко кивнул Рине и вполголоса обратился к Родиону. Тот быстро ответил, следуя за Лехуром, уводящим их в свободную палату. Рина еще раз оглянулась на вторую фею, и ей, отставшей ненамного, пришлось догонять врача с Родионом. Подбегая, он услышала лишь небольшой отрывок разговора: — Вы Кавалерии хоть сказали? — Не о чем еще сказать, — Родион отвечал негромко, обрывочно, — мы не уверены, но… — Тогда надо было Меркурию, — со знанием дела отвечал Лехур, — впрочем, успеется. Надеюсь. Если за вами не нагрянут друзья с топорами. В палате оказалось практически не по больничному тепло. Рина, только лишь зайдя в палату, закашлялась от застоявшегося воздуха и пошла открывать окно. — Только форточку, — не оборачиваясь, предупредил ее Родион. — Продует? — поинтересовалась Рина. — Разве что голову, — Родион расстегнул куртку, снял ее с плеч, и Рина с холодеющим сердцем увидела длинную царапину, повторяющую ее собственную, — стекло, как правило, труднее разбивать болтом, чем не разбивать его вообще. С досадой прикусив губу, чувствуя, что это уже становится неприятной традицией их разговора, Рина поспешила задать вопросы Лехуру, понимая, что пришли они не из-за неизмеренной любви к Склифу. Лехур на вопросы отвечать не торопился, как и с вынесением диагноза. Сначала он выпустил наружу врача, осмотрев раны и принеся аптечку первой помощи, затем осмотрел закладку, с удивлением хмыкая, после сидел, сосредоточенно что-то вспоминая. Затем вышел из палаты, держа наготове телефон. Родион и Рина остались в полной тишине. — И кому он?.. — несмело начала Рина. — Меркурию, — Родион полусидел на кровати, перешнуровывая свою нерпь, — Кавалерию раньше времени он колотить не будет. Рина хотела поинтересоваться, каким боком тут непосредственно Меркурий, но вовремя умолкла, не желая опускать чужое мнение о себе еще ниже, чем оно было. Шныровскую жизнь Меркурий знал идеально — изнутри, снаружи, держал в голове все подводные камни этого занятия, все хитросплетения и возможные ходы. Меркурий не был первошныром, но, как иногда думалось Рине, был максимально приближен к ним — сильнее даже, чем Кавалерия. Лехур в палату вернулся практически бесшумно с хорошо читаемым смятением на лице. Родион и Рина разом вскинули головы, обращая на него внимание. — Ну что же, — пробормотал Лехур, и Рина безошибочно определила, что глаза он прячет не просто так — ему не хотелось об этом говорить, и слова подбирались с огромным трудом. Родион, ожидая, хмуро смотрел в стену. Рина коротко оглянулась на него, искренне надеясь, что он снизойдет до хотя бы моральной помощи и устремила взгляд на Лехура. — Повезло вам еще, ребятки, — со вздохом продолжил он, — нашла коса на камень. Рина непонимающе моргнула и, забывшись, кинула очередной вопросительный взгляд на Родиона. Тот поймал его, поджал губы, лихорадочно ища смысл в чужих, ускользающих от него, словах. Затем лицо его изменилось, приобретя непонятное, но очевидно пугающее своей обреченностью выражение. Он понял. Что именно — для Рины оставалось загадкой, но явно не способ уничтожить все форты в принципе разом, возможность тащить с двушки несколько закладок одновременно и прочие радости жизни. — Сила характеров? — непонятно спросил он. Лехур замялся, подбирая слова. Все же согласно кивнул: — Не только. Тут еще другое что-то, это не обычная схема, а… — он поймал ошарашенный взгляд Рины, — впрочем, лучше начать с самого начала. Рина облегченно вздохнула, поняв, что озвучивать просьбу ей не придется. Лехур бормотал что-то практически монотонно, впрочем, все же составляя понятный и целостный рассказ: — Все привычки и традиции шныров так или иначе пришли с двушки — это ни для кого не секрет. Традиции менялись, преобразовывались, теряли и вновь обретали свое лицо, но все равно корнями врастали в изначальное назначение и историю, все равно оставались пришедшими из другого мира. Первошнырам закладки доставались разные, особенно в те года, когда они, не имея четкого плана, таскали все подряд, но как раз эта хаотичность и сделала ШНыр таким, каким он является сейчас. Рина, которая до этого больше всех желала услышать нормальные объяснения, сейчас же воспринимала рассказ вполовину уха. Ей внезапно пришло в голову, что то, как Лехур говорил о двушке, больше напоминало зачитывание отрывка из медицинского справочника — все, связанное с Лехуром, обретало врачебную ассоциацию — с уважением, пониманием необходимости действий, но отчужденностью. Когда ты лишь читаешь о операции на сердце, ты не становишься тем, кто ее проводил. Ты не чувствуешь волнения, дрожащих рук и облегчения от победы. Такие ощущения, наверное, сравнимы с эмоциями ушедших еще до первого нырка шныров — они никогда не видели двушку, не чувствовали ее и не могли в полной мере настроиться на этот мир. Впрочем, зачастую им этого и не нужно было — хотя бы иногда, но внешний мир предоставлял хорошую альтернативу. — …наверняка эта закладка такая же, чей дар в полной мере расцветает лишь в нашем мире. Иначе неизвестно, как ее смогли пронести с двушки, ведь сейчас ныряльщики, как известно, далеко не первошныры. Встряли вы, конечно, знатно, причем, насколько я понял, по чистой случайности — вряд ли они нацелились конкретно на вас. Раз ты говоришь, что он разрезал ей руку, значит, Тилль знал о свойствах того, что держит в руках. Не надо говорить о обезьяне с гранатой, Родион, это и без того понятно! Так вот, по поводу осведомленности Тилля. Это неудивительно — не так давно был случай смерти двух берсерков с совершенно одинаковыми ранами. Их привозили в Склиф, но достаточно поздно для оказания хоть какой-нибудь помощи, помимо вывоза тел. Заключается связь на крови, а вы как раз… Тем не менее, что удивительно, вас связало, но не так сильно, как могло бы. Я сразу сказал — нашла коса на камень. Какая-то другая магическая или не совсем связь сыграла роль волнореза — волну не остановила, но силу удара определенно снизила. Раны-то передаются, а эмоциями накрывает, например, в основном только если взять в руки саму закладку… — И правда повезло, — буркнул Родион, так, что было непонятно: иронизирует он или говорит серьезно.Зная его - нечто среднее. — Связь? — Да, у кого-то из вас уже была похожая на действие закладки связь, она, разумеется, сейчас расторгнута, так как два соединения такого рода вступают в конфликт между собой, но облегчила и вашу участь, — повторил Лехур. — И что же расторгнуто? — поинтересовалась Рина, ощущая непонятное по своей природе предчувствие. — Никто из вас в шныровский брак, например, не вступал? — по тону Алексея Юрьевича было понятно, что вопрос у него вертелся на языке очень долго, но он не решался его озвучивать. — Потому что концепция очень даже похожа. Повисла тишина, прерываемая легким скромным шелестом полупрозрачных больничных штор. — По десять раз на день, — наконец отозвался Родион. Лехур принял отрицательный ответ как должное, и они оба вопросительно перевели взгляд на Рину. Причем если Лехур смотрел почти что с профессиональным врачебным интересом, то Родион — с мрачноватым ехидным вопросом. И что было хуже — неизвестно. Рина, о шныровском браке знавшая лишь то, что в таком состоят Ул и Яра, почувствовала себя крайне неловко. — Да я тоже в невесты пока еще не нанималась, — буркнула она, с беспокойством понимая, что внутри поднимается слегка гадкая жижа — как всегда бывало при вранье. Вот только причина этого была ей неизвестна. Лехур уже привычно для него кивнул, видимо, другого ответа и не ожидая. — Впрочем, связь может быть и совершенно другого типа. В любом случае, уже не так важно — она расторгнута. И, пока вы еще не пришли к выводу, что лучше друг друга убить, чем учиться жить так, Родион, выйди, пожалуйста, со мной. Родион, словно этого и дожидавшийся, скинул с колен рюкзак, с которым не расстался с заброшенного здания, поднялся одним махом — словно не ощущая тормозящей действия боли. Хлопнула дверь. Рина осталась в палате одна. «Вот же…» — растерянно подумала Рина, ощущая, как ее резко кольнуло в колене. Почему нельзя хотя бы подняться аккуратнее, было для нее загадкой. Как и сам Родион в принципе. Рина понимала, что для полного осознания ситуации ей потребуется время, и уже предвкушала подступающую истерику. Отношение у нее к происходящему еще не выработалось, но понимание того, что вряд ли ей это понравится в будущем, уже пришло. Рина не выносила ограничений собственной свободы, Родион, по ее собственному мнению, ненавидел такое раза в два сильнее нее, и как в таких условиях существовать — казалось еще неразрешимой загадкой. Из коридора слышался спокойный голос Лехура и редкие резковато-задумчивые ответы Родиона. Рина не хотела подслушивать: по правде говоря, дополнительные детали ей были совершенно ни к чему, но ноги сами подняли ее, заставляя приблизиться к двери. В колене снова кольнуло, и Рина замерла испуганно, понимая, что если она почувствовала укол чужой боли, то с Родионом было бы то же самое. Пока она раздумывала над тем, что лучше все же вернуться на место, до нее донеслись слова: — …изменения в характере. Мне не хотелось сразу этого говорить, но более сильная личность очень повлияет на ту, которая слабее. Возможна борьба, но того, что сами характеры смешаются, не отменить… Рина, безошибочно ощущая, что ноги ее скоро не удержат, осторожно отошла обратно к кровати. Очень вовремя: дверь резко распахнулась с обиженным скрипом, и в палату вернулся Родион. Он обжег ее настороженным взглядом, по которому Рина поняла: ее гревшиеся уши секретом для него не стали, но ничего не сказал. Отчасти, как показалось Рине, потому, что совершенно не представлял, как ей это объяснить.