Смерть - всего лишь начало.

      Небо сегодня снова было пасмурным и тяжелым. Косматые тучи сбивались из разрозненных стаек в одну большую, темную, предвещая сильный дождь. Далекие раскаты грома доносились где-то вдалеке. Сегодня вечером будет буря.       Поздняя весна уступила права лету и начинался сезон дождей. Почва раскисла под ногами, превратившись в холодную и липкую грязь. Накрапывал дождь, поначалу мелкий и неприятный, становившийся сильным и настойчивым. Не прошло и пяти минут, как небо извергло на землю всю воду, которую так долго копило в себе. Улицы города опустели, лавки с едой, предметами быта и вещами скоро по закрывались или же скрылись под громоздкими навесами. Случайные прохожие торопились по домам, некоторые из них решались переждать стихию в дорожных забегаловках — тут-то их и поджидали услужливые владельцы и официантки, ожидавшие небольшую, но вполне сносную плату за еду или сакэ, а так же чаевые.       Такая пустынность на улицах была ему только на руку. В такую погоду люди меньше всего смотрели бы по сторонам, а значит, можно было проскочить прямо у них перед носом без лишнего внимания к своей персоне. Темные, уже успевшие запачкаться грязью широкие хакама, и немного великоватое мечнику кимоно делали его на пару размеров больше, чем он был на самом деле. Холодные капли летнего дождя обжигали местами обнаженную кожу на шее и ключицах. Волосы слиплись от воды и приобрели очень темный оттенок из привычно огненно-рыжего.       Но парня это заботило мало. Он уже давно привык к холоду. Холод был снаружи, холод был внутри. Иначе никак. Он давил в себе все человеческое своей несокрушимой волей. Детство его давно кончилось: он был взрослым, чтобы как раньше вздрагивать от блеска молнии и грома. Чтобы как раньше тщетно греть озябшие от ветра и воды руки. Чтобы дрожать от насквозь вымокшей одежды. Быстро и легко он пробежал по мосту через водный канал под ним. Ледяные пальцы стискивали гладкие лакированные ножны новой катаны. Второй безымянный меч покачивался в такт бегу с той же стороны, что и первый.       С тихим плеском мысок сандалии разбил лужу под ногой. Мечник продолжал бежать, нигде не останавливаясь и лишь изредка оглядываясь за спину. Он знал, что за ним никто не гонится — он бы почувствовал чужую кен-ки. Однако, снова и снова глаза шарили по темным закоулкам улицы, скользили по низким крышам, покрытых черепицей. Что-то было не так.       В Киото уже давно было неспокойно. В любое время дня и ночи. В любое время года. Война шла в самом разгаре, темное время Бакумацу кажется и не собиралось заканчиваться, а он был в самом эпицентре этой бури. Он, рано потерявший родителей и детство, взваливший на свои плечи слишком тяжелую взрослую ношу. Он сам так захотел. Он понимал, что люди страдают, что людям нужна его помощь. Обидой жгло то, что его учитель, вздорный Хико Сейджуро 13, не хотел этого понимать. Он настаивал на своем: надо было закончить обучение. Но какой прок в такой силе, если ты решительно никому не можешь помочь? Он плевался оскорблениями, словно горная гадюка ядом. Дескать, молоко на губах не обсохло, а этот неблагодарный щенок хочет идти на настоящую войну: жестокую, кровопролитную, горькую и бесполезную. В праведном гневе даже замахивался тяжелой рукой на глупого ученика, но не бил. Ему это было незачем, когда Хико был вполне способен отхлестать ученика словом. -«День за днем, мир следует по пути к краху. Один человек, даже невероятной силы, не в состоянии ничего изменить». Кеншин тогда поспорил с ним. Он дал слово, что изменит. Что люди в новом мире будут жить, не боясь за своих родных и близких. Что кто-то из низшего сословия не будет продавать своих жен и детей в рабство за долги семьи. Что дети будут расти в новой эпохе, эпохе мира и процветания. Вот чего он хотел. Мастер лишь отмахнулся от отдающих приторной утопией мечт глупого ученика. Он хорошо помнит тот отдающий смесью усталости и злобы тон. -«Что ж, я не держу тебя. Иди, и набивай свои шишки, но на эту гору больше не возвращайся».       Та избушка, лес у подножия горы, вся та жизнь, что была у него до того, как он поступил на службу реформаторам — все это давно померкло, утонуло в серости будней и едком железном привкусе крови. Быть наемником, убирающего мусор с пути новой эпохи, Химуре не нравилось. Но это было необходимо. Другого пути не было, как объяснял господин Кацура, и чтобы построить новый мир, нужно разрушить старый. Кеншин не был достаточно образован и обучен искусству войны — этим занимались люди из высших сословий, верные помощники Кацуры и он сам. Химура выполнял только то, что ему было поручено: убирать мусор. И он уже с самого начала решил относиться к этому с холодным спокойствием. Поначалу, в нем боролись чувство долга и ответственности с сутью невинного ребенка, он чувствовал вину, за первые три отнятые жизни. Когда цифра убранных с доски фигур перевалила за двадцать, ребенок в нем замолчал. Родился кто-то новый. Абсолютно чужой ему, безразличный и невосприимчивый к новой крови, горячими фонтанами вырывающаяся из ран. К внутренностям на грязных улицах, к трупам еще недавно живых людей со своими мечтами, мыслями и желаниями.       За своеобразную технику обращения с мечом его прозвали Баттосаем. Эта кличка, словно к цепному псу, намертво приклеилась к нему. Рыжие волосы, столь нехарактерные для японца, невысокий рост и колкий взгляд создал вокруг него ореол смерти — даже свои его боялись. Иногда, он специально отпугивал от себя людей, ищущих с ним контакта. У палача не должно быть друзей. Он четко это понимал и заучил словно мантру, постоянно повторяя про себя. Палач — всего лишь убийца. У него нет чувства жалости к своим врагам — лишь толика уважения, как к равному себе. Палач всегда один, ведь его так сложнее вычислить и обезвредить. Лишь редкие и отстраненные встречи с информаторами, дающие конкретные факты: когда, где, с кем. Потому Кеншин напоминал тень, которая незаметно скользила в переулках, делала дело и возвращалась в дом революционеров (чаще всего это были гостиницы на отшибе, где хозяева были не болтливы и крайне слепоглухонемые), в свою небольшую комнатушку. Там он обычно чутко дремал несколько часов, прислушиваясь к топоту и мерному гомону мужчин за бумажными седзи. И это был привычный уклад вещей…       …только вот сегодня все было не так.       Он успел завершить все, до того, как начался этот дождь. Пару часов он просидел в засаде, выжидая того, чья жизнь сегодня должна была прерваться. Убить седовласого мужчину с двумя телохранителями не представилось сложным. Мужчина был довольно стар и неповоротлив в силу возраста и катану носил скорее из привычки, чем для самозащиты. Телохранители были сильны, но на стороне Баттосая всегда была скорость и легкость. Через пару минут после схватки на земле и заборе расцвели алые мазки. Палач сделал все быстро и изящно, как и всегда. Привычным движениям смахнул кровь с клинка, бросил краткое послание на труп старика и так же стремительно исчез, как и появился. Но пройдя несколько метров он словно спиной почувствовал — что-то изменилось. В нем ли самом, или на улице, окружавшей его, он так и не понял. Напряжение росло по мере того, как он извилистыми закоулками и пролетами возвращался на более безопасную улицу.       Когда же он попал под дождь, ощущение чьего-то тревожащего присутствия было совсем рядом. Химура последний год полагался лишь на свои инстинкты и в этом случае, он так же к ним прислушался. Поначалу это был стремительный шаг, но под конец мальчишка сорвался на бег. Он впервые повел себя так… трусливо? Это не были такие же наемные убийцы, как он. Иначе они бы давно уже напали. Это не были треклятые Волки Мибу, с которыми он частенько сталкивался на узких улочках города, когда они ночью патрулировали территорию. Это решительно не было похоже на что-то такое, с чем он сталкивался раньше. Это было слишком быстрым для человека. Если только это не такой же недоученный ученик какого-нибудь старого и ворчливого мастера, как он сам.       Эта мысль заставила его нервно и лишь на миг усмехнуться. Он подсознательно знал, что это не так.       Гулкое шарканье сандалий об ровно уложенные мокрые камни отражалось от стен и казалось Химуре чересчур громким. Он только надеялся, что быстро преодолеет этот отрезок пути и попытается скрыться от невидимой угрозы в лесу на окраине города. Парню уже становилось худо от этого странного животного страха. Телом он ни капли не устал, даже дыхание едва ли сбилось, но вот нервы уже сдавали. Он буквально влетел под гулкий грохот стихии в перелесок и помчался туда, где как ему показалось, будет легче скрыться. Дождь и здесь его доставал и Химура пару раз чуть не шлепнулся на мокрой траве. Его невидимый преследователь не отставал. Он ощущал это каждой клеточкой тела. И ему не давала покоя одна единственная мысль: что могло его испугать настолько за считанные минуты?       Ответ явился неожиданно и там, где Химура его совершенно не ожидал. Буквально в паре шагов от него словно из неоткуда появился странно одетый мужчина: совсем нетипичная для Японии легкая броня черно-фиолетового цвета, с острыми и выпирающими частями на коленях и локтях. Он был весь закован в нее, и лишь на руках виднелись синие перчатки, скрывавшие руки. Химура видел похожие перчатки на иллюстрациях в гайдзинских книгах. В ушах явственно выделялись кольца из золота. Бледное и узкое лицо обрамляли слегка всклокоченные иссиня-черные волосы, связанные сзади в низкий хвост. Глубокие синие глаза смотрели на мечника с явным озорством. Все это зрелище заставило Баттосая резко отпрыгнуть назад на добрые пять шагов. Он замер, почувствовав то, что гнало его прочь от этого странного мужчины.       От него веяло смертью. Гнилью. И еще чем-то не менее мерзким, о чем мечнику оставалось лишь смутно догадываться. Гораздо сильнее, чем от Химуры или ото всех, кто когда-либо ему встречался. И кен-ки его словно дало Химуре в солнечное сплетение, заставив тяжелее дышать. Он был готов поклясться, что стоявший напротив него — не человек.