The Austrian

Reid im Innkreis, Upper Austria, July 1910 - Эрни, иди домой, сынок! Отец уже за столом! Мелодичный голос моей матери с переднего крыльца отвлек меня от моих попыток добраться до птичьего гнезда на дальнем конце ветки, с которой я в данный момент свисал. Я отчаянно хотел увидеть только что вылупившихся птенчиков, но, зная моего отца и его нетерпимость к любому проявлению неуважения к моей матери - а опоздание к столу было явным неуважением в его глазах - я как можно быстрее слез с дерева, каким-то чудом едва не расцарапав себе все колени. По правде говоря, я бы никогда не проявил неуважения к моей матери. Я любил её больше всех на свете: её всегда улыбающиеся карие глаза, её ласковые руки, которыми она часто обхватывала мое лицо, прежде чем покрыть его бесконечными поцелуями, её нежные объятия, когда она усаживала меня к себе на колени и читала мне сказку. У нас всегда была какая-то особая связь с моей матерью. Я знаю, что она старалась никогда не показывать этого перед моими братьями, но я всегда был её любимым сыном. Даже когда Вернер родился, и я, бесконечно избалованный её безраздельным вниманием двухлетний ребенок, закатил скандал и сказал матери, чтобы она забрала это уродливое кричащее нечто туда, откуда она его принесла, она немедленно бросилась укачивать меня на руках и поклялась, что никогда и никого она не будет так любить, как меня. - Ты же мой маленький ангел. Никто никогда не займет твое место в моем сердце, не важно сколько братьев или сестер у тебя будет. - говорила она между нежными поцелуями, которыми она покрывала мою голову. Успокоенный её словами, я вскоре уснул у нее на груди с пальцем во рту. Она все еще позволяла мне это делать, несмотря на то, что мой отец ненавидел эту детскую привычку и ударял меня по руке каждый раз, как я подносил её ко рту. Я быстро научился не делать этого при нем. Моя мать обняла меня, как только я поднялся на крыльцо, и взъерошила мне волосы. Едва я сел за стол напротив моего отца (было воскресенье, и ему не нужно было идти в контору), я поймал на себе неодобрительный взгляд его карих глаз. - Тереза, сколько раз я тебя просил подстричь мальчику волосы? - он обратился к моей матери своим властным голосом. - Если они отрастут еще длиннее, ты с успехом можешь надеть на него кипу, потому что он будет точь-в-точь как еврей с пейсами. Я отказываюсь везти его в таком виде в Линц. Моя мать поставила передо мной тарелку с горячим шницелем, и с любовью отодвинула волнистую челку с моих глаз. - Не говори глупостей, Хьюго, он ни капли не похож на еврея. Он очень хорошенький мальчик, вот и все. - Еще как похож, только взгляни на него. - Хьюго! Перестань. Я был тогда еще слишком юн, чтобы понимать насколько чувствителен мой отец был к нашему динарскому облику, который считался низшим по отношению к северным арийцам, проживающим в соседней Германии. Немцы всегда смотрели на нас свысока, и снисходили до того, чтобы позволить нам тоже считать себя арийцами; естественно, при отсутствии в нас еврейской крови. Но мы всё равно не были им ровней, с нашими смугловатыми лицами, темными волосами и отличительным акцентом, над которым они также посмеивались за нашими спинами. Не было, конечно, никакой еврейской крови в нашей семье, и быть не могло. Мои предки жили здесь, в северном альпийском регионе Австрии, сколько я помнил, а тогда никаких евреев тут не было. Они только начали появляться тут около пятидесяти лет назад в поисках лучших условий, сбегая от погромов, инициированных государством, в Польше и России. Они были очень трудолюбивым народом, евреи. И очень умными. Они изучили наш язык и наши профессии, и вскоре полностью ассимилировались в нашем обществе. Некоторые из них, я говорю о нерелигиозных евреях, даже приняли протестантизм и католичество, и стали почти неотличимыми от нас. Но это были те, другие, что с упорством держались за свою веру и традиции, что вызывали нелюбовь и медленное отвержение местного населения. Мне было всего семь, но я уже тогда знал, что получу хорошую взбучку от отца, если только он заметит, как я разговариваю с ортодоксальным еврейским мальчиком, что жил по соседству. Жаль, что он был единственным ребенком моего возраста, который жил поблизости. Вот так мне и приходилось проводить свои дни, свисая с дерева или помогая матери по дому, вместо того, чтобы играть с ним. - Когда мы едем в Линц? - я взглянул на отца, жуя мой шницель. - Не говори с набитым ртом, молодой человек. В следующем месяце, как раз, чтобы тебе начать школу. Местная школа для фермерских детей, а я хочу вырастить что-то приличное из вас двоих. Мой отец взял кусок хлеба с тарелки и принялся намазывать его маслом. Я не отрываясь наблюдал, как стальные мышцы перекатывались под его загорелой кожей из-под закатанных рукавов. Адвокат или нет, но в свой выходной он всегда помогал моей матери по хозяйству: косил траву вокруг дома, чинил крышу или забор, в общем, занимался тем, что хрупкой женщине было не под силу. Он делал это все играючи, с легкостью, ухмыляясь моему восхищенному взгляду. Он был очень высоким мужчиной, мой отец, и сильным, как бык. Тогда я и мечтать не мог, чтобы вырасти таким же высоким, как он. В результате я перерос его на двенадцать сантиметров. - Я буду ходить в школу в Линце? - Да, оба ты и Вернер, когда он подрастет. - отец подмигнул моему младшему брату. - Тереза, подрежь и Вернеру волосы, они слишком длинные для мальчика его возраста. - Но они оба такие хорошенькие с длинными волосами. - Моя мать улыбнулась мне и моему брату. - Они не должны быть "хорошенькими," они же не девчонки! Они мальчики, так сделай их, пожалуйста, похожими на мальчиков. - Я подрежу им волосы перед отъездом, любимый. - Просто сделай так, чтобы Эрнст выглядел как нужно для школы. Линц известен качеством своего образования и культуры по всей Австрии. Я хочу, чтобы мой сын получил как можно лучшее образование, но для начала было бы хорошо, если бы местные мальчишки его не побили за то, что он выглядит, как девчонка. - Я же сказала, я подрежу ему волосы, Хьюго. Обещаю. Но я уже их не слушал. Я старался как можно быстрее прожевать свой обед, чтобы поскорее вернуться к птичьему гнезду и маленьким птенцам. Может, мне удастся подобраться к ним поближе и погладить их мягкий пух... Нет, этого делать нельзя, иначе их мать учует чужой запах и выбросит их из гнезда. Я просто посмотрю на них. Принесу им червячка или муху, если получится что-то поймать. Но птенцов я не трону. Я бы никогда не посмел навредить кому-то беззащитному. Однажды летом мой дед Карл поручил мне сбегать на край фермы и посмотреть, не попался ли заяц в ловушку, чтобы бабушка потом могла сделать вкуснейшее рагу на ужин. Меня просто распирало от гордости, что мне поручили такое взрослое и ответственное задание, и от того, что в руке я сжимал самый что ни на есть настоящий, преострый нож, которым я должен был срезать петлю с кроличьей лапы, что держала его на месте. Я вышагивал по высокой траве, размахивая ножом направо и налево, сгорая от желания сделать так, чтобы мой дед гордился мной. А потом я увидел его. Серого, лопоухого зайца с печальными, черными глазками-бусинками, дрожащего при виде меня, его палача. И присел на корточки рядом с перепуганным до смерти животным, и в ужасе задохнулся, заметив, как серая шерстка на задней лапке была вся покрыта кровью от его безрезультатных попыток высвободить себя из пут. Сдерживая слезы вместе с отвращением при виде уродливой раны, я как можно осторожнее просунул нож между тонкой проволокой и его лапкой. Мне наконец удалось высвободить бедное животное, но он так и остался сидеть на месте, все еще дрожа, все еще глядя на меня своими несчастными, измученными глазами, боясь пошевелиться, не предпринимая никаких попыток спасти свою жизнь. Я вдруг почувствовал себя настолько виноватым, как будто это я сотворил такое с бедным кроликом, а не ловушка, расставленная моим дедом. Беззвучно всхлипывая, я осторожно поднял зайца и прижал его к груди, стараясь не касаться его израненной лапки. - Прости меня, пожалуйста. - Я повторял, целуя его теплую голову и мягкий мех. - Мне правда очень, очень жаль! Прошу тебя, беги, пока они тебя не поймали! Я поцеловал зайца в последний раз и опустил его на землю. Он замер на месте, глядя на меня. Понимая, что скоро мой дед или отец прийдут сюда посмотреть, чего я так долго копаюсь, я начал хлопать руками и топать ногами, в надежде прогнать несчастного зайца. Мой план сработал, и, после первого неуверенного скачка, он быстро подобрал темп и вскоре исчез в поле. Я быстро вытер слезы, разломал ловушку на части и забросил их как можно дальше друг от друга. Позже я солгал моему деду - впервые в жизни я решился на такое - что кто-то сломал его ловушку, и он решил, что это должно быть соседские дети-хулиганы. Я же больше никогда не мог есть кролика.