The Austrian

British prison, May 1945 - Ешь, что дают, это тебе не отель Ритц, это тюрьма. Должен быть благодарен, что вообще кормят, нацист чертов! Охранник с лязгом захлопнул окно в двери камеры, а я так и стоял, хмурясь на миску, что я держал в руках с тем, что они называли едой. Я был голоден как волк после того, как мы пропрятались в горах с моими верными адъютантами, когда есть было нечего, кроме французских леденцов. И они у нас почти закончились перед тем, как американцы пришли наконец арестовывать меня. Но тогда у нас хотя бы был целый ящик с конфискованными сигаретами, которые я попросту украл из хранилища РСХА перед тем, как скрыться в Австрии. Быть шефом РСХА, или Главного Имперского Управления Безопасности, определенно имело свои преимущества: никто и слова не сказал, пока мы выносили ящики с сигаретами, фальшивыми деньгами и алкоголем. Здесь же я на стену готов был лезть без табака. Я поставил миску на шаткий стол, сел на маленький табурет, который издал угрожающий треск под всеми моими ста килограммами веса, и понюхал содержимое погнутой алюминиевой посудины. Я не мог толком разобрать, что это вообще такое было, и задумался о возможности того, что мои "гостеприимные" охранники запросто могли туда плюнуть, прежде чем принести это мне в камеру. Два тонких куска черного хлеба выглядели не так подозрительно, как коричневая бобовая похлебка, и я принялся с аппетитом запихивать их в рот. Похлебка отправилась прямиком в унитаз: я не был настолько голоден, чтобы есть то, что на моей ферме постыдились бы давать даже свиньям. Я невольно улыбнулся, вспоминая, как она отвергла свиные ребрышки в одном из лучших ресторанов в оккупированной Польше, куда я её пригласил. - Вы что, еврейка? - Я приподнял бровь при виде того, как она решительно отодвинула тарелку подальше от себя. Не могла она быть еврейкой, я был более чем в этом уверен тогда. Я был больше похож на еврея, чем она, захватывающая дух арийская красавица, с золотыми волосами и небесно-голубыми глазами. Настоящая прусская принцесса, с горделивой осанкой и манерами представительницы королевской крови. Аннализа Фридманн. - Я думала, что мы уже выяснили этот вопрос во время нашей последней встречи в Гестапо, нет? - она также игриво изогнула бровь в ответ. - Но если уж вам так интересно, я не ем грязных животных, всего навсего. - Свинья - грязное животное просто потому, что она валяется в грязи? Я знаю нескольких офицеров, которые делают примерно то же самое, когда переберут шнапса. Она рассмеялась, облизнула свои мягкие губы и сделала глоток шампанского из своего бокала, который я продолжал щедро наполнять до края. Она все еще немного нервничала в моем обществе, и казалось, что алкоголь помогал ей немного расслабиться. Это было вполне понятно, нервничать за ужином со своим бывшим следователем из Гестапо, даже если этот следователь снял с нее все обвинения. - Нет, герр Группенфюрер. Свинья грязное животное, потому что она ест свои собственные... вы понимаете, что я имею в виду. А я не хочу есть то, что может иметь... вот это самое, внутри, несмотря насколько хорошо оно приготовлено. Моя рука, с куском свинины, насаженной на вилку, замерла в сантиметрах от моего рта. Пока она наблюдала за моими действиями с едва скрытой улыбкой, я медленно положил вилку обратно на тарелку и отодвинул её от себя, прямо как она сделала это раньше. - Спасибо, что испортили мне ужин, фрау Фридманн, очень мило с вашей стороны. - Вы всегда можете есть говядину, герр Группенфюрер. Или рыбу. Или курицу. - Да уж, думаю, со свининой у меня теперь покончено, благодаря вам. - Только будьте осторожны, а то еще кто-нибудь подумает, что вы еврей. Хотя я и сощурил в шутку глаза в ответ на её шутливое замечание, я с облегчением заметил, что она почти совсем перестала меня бояться, или по крайней мере уже не так, как вначале. Похоже, что мои чары сработали и на нее, и она даже начала заигрывать со мной, все еще немного неуверенно, все еще слегка краснея от шампанского и моего слишком уж настойчивого взгляда, но всё же. Я никак не хотел отпускать её тем вечером. Это был всего третий раз, как я встретил её, и первый, когда я мог наконец-то по-настоящему узнать её, по-человечески, а не как на допросе, когда она мне рассказывала о себе, потому что хотела этого сама, а не потому что боялась, что я начну её пытать, если она откажется отвечать. Она случайно задела мою ногу под столом, сразу же улыбнулась смущенно и извинилась, но как только она отвлеклась на свой кофе, я вытянул ноги еще ближе к её, чтобы она снова это сделала. Она меня волновала даже вот такими несущественными и вполне невинными действиями, и я уже тогда решил, что сделаю её моей. Может, всего на ночь, может, на дольший период времени, пока не надоест, и я не избавлюсь от неё, как всегда избавлялся от всех своих бывших любовниц... Я и представить не мог, что я окажусь в этом британском подземелье из-за нее. Я улыбнулся при мысли, как же она этого стоила.