The Austrian

British prison, June 1945 - Вы же знаете, как сильно она вас любит, верно? Я с трудом сглотнул и стиснул зубы. Он знал, на что давить, этот новый, такой собранный, вежливый и уважительный, совсем не как мои предыдущие дознаватели. У этого перед ними было большое преимущество: он знал про нее. Мою Аннализу. Руки начали слегка дрожать, и я сцепил пальцы до боли, пока не побелели костяшки, чтобы он не дай Бог не заметил. Я старался не смотреть ему в глаза. - Мистер Кальтенбруннер? - Доктор Кальтенбруннер, - поправил я его по привычке. Для моих британских тюремщиков я не был даже "мистером" Кальтенбруннером. Если я был просто "Кальтенбруннером," это был очень хороший день. Даже когда я был "грязным нацистским выродком," даже тогда это все еще был хороший день. Я не очень-то хочу вспоминать, как ко мне обращались в плохие дни. - Простите, доктор Кальтенбруннер. - Американский агент из Офиса Стратегических Служб, или просто ОСС, который представился агентом Фостером, поправил свои очки в тонкой оправе. Я не услышал даже тени сарказма, когда он это произнес. - Желаете закурить? Знакомый, и такой успокаивающий запах табака из открытого серебряного портсигара, что он держал передо мной, сразу же наводнил рот слюной. Раньше, до ареста, я выкуривал по две, а иногда и по три пачки в день, но со дня, как они привезли меня сюда, никто ни разу не предложил мне даже одной затяжки. Они прекрасно знали, что это было моей слабостью, что курение для меня было равнозначно дыханию, и нарочно мучили меня, наслаждаясь сигаретой прямо перед моим лицом и даже не думая дать одну. Может, они ждали, что я сломаюсь и начну-таки умолять их, только чтобы они могли рассеяться в ответ и естественно отказать. Но я не собирался никого и ни о чём умолять. Лучше уж кусать ногти в кровь у себя в камере или вдыхать жалкие остатки дыма от сигареты, которую выкуривал охранник у двери, но до мольбы я бы никогда не унизился. Сейчас все было по-другому. Американец сам предложил мне закурить, и я медленно протянул руку к его портсигару, стараясь не показывать своего волнения. Он наблюдал за мной с интересом, как будто изучая меня, мои движения и эмоции на лице. С этим нужно было быть предельно осторожным. Я кивнул в благодарность после того, как он поднес зажигалку и помог мне с сигаретой, и глубоко затянулся. Американец мне начинал почти что нравиться. Он вежливо улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. - Доктор Кальтенбруннер, ваша жизнь в ваших же руках. И судя по тому, что Аннализа о вас говорила, вы не преступник. Вы просто оказались не в том месте и не в то время. Она говорила, что вы получили военный приказ принять пост шефа РСХА после смерти Гейдриха? - Все верно. Рейхсфюрер Гиммлер также пообещал мне, что меня освободят от должности сразу же по окончании войны. - Только вот, к сожалению, это совсем не то, во что наши союзники, да и, давайте уж начистоту, мое собственное правительство, верит. Агент Фостер не сводил с меня взгляда своих умных, серых глаз. Я тихонько рассмеялся. Он слегка склонил голову на сторону, с интересом наблюдая за моей реакцией. - Простите, доктор, я сказал что-то, что рассмешило вас? Даже теперь его голос был лишен какого бы то ни было сарказма или угрожающих интонаций. Простое любопытство, как если бы он подумал, что я неправильно его понял. Английский все-таки не был моим родным языком, и хотя я и говорил на нем достаточно хорошо, чтобы общаться без переводчика (еще одна просьба агента Фостера), он всё же решил, что я что-то не разобрал. - Нет, нет, отнюдь. - Я не смог сдержать еще одного смешка. - Просто... Дело в том, что мы это все придумали. Процедуру, схему, по которой вы сейчас со мной работаете. Изобрели это в Гестапо, сначала Гейдрих, а потом и я. - Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, доктор Кальтенбруннер. - Вместо того, чтобы нахмуриться, агент Фостер улыбнулся еще шире, и смотрел на меня теперь с еще большим интересом. - Метод кнута и пряника. Сначала данный метод был изобретен генералом Гейдрихом для усмирения враждебных настроений в его протекторате в Богемии-Моравии. Если они не понимали "пряника" - хорошего обращения при кооперации - то тогда он переходил на "кнут" - повешение, как вы уже скорее всего знаете. А когда я занял позицию шефа РСХА, я предложил данный метод шефу Гестапо Мюллеру, как полезную альтернативу его излюбленному методу просто "кнута," который его мясники любили использовать в прямом смысле. - Я кивнул и ухмыльнулся. - Так что да, агент Фостер. Вся затея со зверской британской командой СОИ, которая делает все возможное, чтобы превратить мое заключение здесь в ад в течение последних пары недель, и вы, такой добрый и сочувствующий, появляющийся из ниоткуда, чтобы предложить мне мое спасение - это все было придумано нами. Это-то и заставило меня рассмеяться. Простите, я просто никогда не думал, что окажусь по другую сторону стола для допросов. Но, должен заметить, я даже горжусь моим изобретением. Принцип действительно работает довольно хорошо. Я даже уже почти готов с вами сотрудничать. Так что валяйте, спрашивайте, что же вы так сильно хотите от меня узнать? Он отреагировал совсем не так, как я ожидал. Он не побагровел от ярости, как это часто случалось с британцами, когда я тыкал их носом в их неработающие методы, и не начал ничего отрицать. Вместо этого американец разглядывал лежащую перед ним папку с легкой улыбкой, как будто обдумывая мои слова, а затем снова взглянул на меня и слегка покачал головой. - Хм, я бы никогда не подумал. - Что мы это изобрели? - Нет. Что вы вот таким вот образом интерпретировали ситуацию. Вместо того, чтобы смутить моего нового следователя, я сам запутался. - Простите, агент? - Я не имею абсолютно ничего общего с британским СОИ, доктор. Я-то думал, что вы это поймете из того, что я специально попросил говорить с вами наедине, в непрослушиваемой камере, и без свидетелей, таких, как переводчик например. И я уж точно не имею ничего общего с этой вашей, хочу заметить, довольно интересной процедурой допроса, что вы мне только что описали. Я сожалею, что условия и обращение, которое вы тут получаете, далеко от... - Человеческого? - Я нашел для него подходящее слово. - Мы предпочитаем называть это третьесортным обращением. - Он опустил глаза с тем, что показалось искренним сожалением. - А мы предпочитали называть смертные приговоры "приказом об особом обращении." Мы так похожи, немцы и американцы, что даже страшно становится. Хотя, и это понятно. Какая из волн иммиграции населила половину Соединенных Штатов нашим братом? Вторая, по-моему? - Вторая, все верно. Мне крайне приятно, что вы так интересуетесь нашей историей, доктор. - Чтобы победить врага, нужно сначала его изучить. - И вы изучали нас? Его любопытство было настолько искренним, что он уже всерьез начал располагать меня к себе. А мне такое не нравится. Такие вот вещи всегда заканчиваются ножом в моей спине. И тем не менее, после того, как единственное, что я слышал в течение последнего времени, были постоянные крики и обидные оскорбления, во мне проснулась почти что физическая потребность в нормальном человеческом общении. Хотелось просто поговорить, и неважно с кем, просто посидеть, как пара старых друзей и поделиться друг с другом воспоминаниями. Я готов был делиться моими за его сигареты. - Я изучал вас и русских. Мюллер только русских. А Гейдрих изучал евреев. Он был так одержим своей ненавистью к ним, что даже выучил иврит. А вы знаете, кстати, почему он так хотел уничтожить их всех до последнего? - Почему? - У него самого были еврейские корни, и с его комплексом неполноценности он хотел уничтожить в других то, что ненавидел в себе. - Я думал, что это просто слух. - Гиммлер однажды сказал мне, что это правда. Похоже, что у него были какие-то компрометирующие документы на Гейдриха, какое-то дедово свидетельство о рождении, кажется. Он всегда защищал его перед другими, но документ всё равно хранил в каком-то потайном месте, чтобы держать своего любимчика в узде. Он отлично знал, что тот был хладнокровным убийцей, и мог запросто прикончить его, Гиммлера, с парой своих подручных из Гестапо, как они оба это раньше сделали с Эрнстом Рэмом. А эта маленькая бумажка была гарантией его безопасности, понимаете теперь, о чем я? - Спасибо, что поделились информацией, доктор. Я этого не знал. - Американец кивнул в благодарность и предложил мне еще одну сигарету. - Ну а с вами какая история, доктор Кальтенбруннер? - У меня никаких еврейских корней нет, насколько я знаю, - рассмеялся я. - Да нет, я не это имел в виду. - агент Фостер снова улыбнулся. - У вас кстати довольно редкая фамилия. Как она переводится? "Кальтен" означает "холодный", верно? А "бруннер"? - "Водный источник". - "Холодный водный источник." Признаюсь, это самая поэтичная фамилия, которую я когда-либо слышал. - Только если перевести её на английский и произнести правильно, а не "Калтенбраннер", как ваши коллеги частенько делают. - Я не сдержался и фыркнул вместе с агентом ОСС. - Простите, я вас перебил. Вы хотели задать мне какой-то вопрос? - Я хотел спросить, изучали ли вы евреев, как Гейдрих? - Нет, никогда. - Почему нет? - Я не считал их врагами. - А русских? - Их - да. - А нас? - И вас тоже. Всех союзников. - А почему вы не считали евреев своими врагами? - Враг - это тот, кто может напасть, физически навредить, тот, кто угрожает вашей жизни. Евреи никогда ни на кого не нападали. Лично я всегда был против самой идеи насилия, направленного на них, а уж тем более их физического уничтожения. Снятие их с должностных постов, вот где мы должны были остановиться в тридцать пятом. Даже переселение, с этим бы я еще мог спокойно жить. Но сгонять их вместе и попросту убивать... это уж, простите, совсем не по-офицерски. Это против всех военных кодексов. И каким-то образом я оказался тем, кто подписывал все эти приказы. - Я нервно рассмеялся и потер лоб. - Как я мог ненавидеть евреев, если моя любовница была еврейской крови? - Вы же никому не сказали об этом? - Конечно же, нет. Я не собираюсь снабжать их прессу еще большей кучей грязных слухов на мой счет. - Да нет, дело даже не в этом. Технически, Аннализа Фридманн и её муж Генрих мертвы. Погибли в одном из воздушных налетов. Их тела были "найдены и опознаны" нашим офисом ОСС. Женщина, которую мы тайно переправили в Нью Йорк, теперь носит имя Эмма Розенберг, бывшая преследуемая еврейка, так что вы двое никогда не встречались. И, возвращаясь к цели моего визита, она очень хочет, чтобы вы остались в живых. - Всё же шло так хорошо, агент Фостер. - Я потер глаза, покрасневшие от нескончаемых часов допросов, которые со мной проводили еще до прихода американца. Покормить меня сегодня тоже забыли. - Возвращаемся обратно к "прянику"? Ну, давайте, спрашивайте. Что вы хотите от меня? - Я всего лишь хочу, чтобы вы помогли самому себе. Мы уже потеряли Гиммлера, который отравился цианидом и соответственно уже не сможет ответить за свои поступки. Только Борманн и Мюллер остались, кто может взять вашу вину на себя. Нам известно, что вы трое тесно работали ближе к концу войны, и было бы естественно заключить, что вы знаете, где их искать. - Их тела были найдены в Берлине, разве не так? - Неузнаваемые и сильно обожженные тела, одетые в их форму и имеющие при себе их документы и знаки отличия были найдены, доктор Кальтенбруннер. - Вот и я слышал то же самое. Он пристально смотрел на меня не моргая в течение какого-то времени, с озабоченностью на лице вместо гнева, который я ожидал увидеть. - Так вы не знаете, где они? - Нет. Конечно же, я знал. Мы четверо, включая моего самого близкого друга Отто, должны были бы сейчас плыть на подлодке к берегам Южной Америки. Пятеро с Аннализой. Шестеро с нашим нерожденным ребенком. Но Аннализа решила остаться в Берлине с её мужем, а я не хотел уезжать без нее. Меня уже тошнило от них всех, ну, кроме Отто, конечно. А еще я устал. Очень сильно устал, вот и решил уехать обратно в Австрию и погибнуть, сражаясь. Только вот у ОСС были на меня другие планы. Правда заключалась в том, что меня предавали и лгали мне уже такое бессчетное количество раз, что я уже давно потерял всю веру в людей. Естественно, американец пообещает мне жизнь и свободу в обмен на Борманна и Мюллера, только вот он никогда не сдержит данного слова. Если уж она от меня отвернулась в последний момент, то чем он-то будет лучше? Нет уж, я приберегу эту карту до последнего, когда уже совсем будет нечем играть. - Нет, агент Фостер. Я не знаю, где они, - я снова повторил твердым, уверенным голосом. - Доктор Кальтенбруннер, я только лишь хочу справедливости. Зачем вам покрывать других людей - настоящих преступников? Сейчас-то зачем вы это делаете, война ведь уже закончилась? Разве вы не понимаете, что если они предстанут перед трибуналом, вас могут судить всего лишь как пособника, а не главного исполнителя? - Видя, что его слова не производят никакого эффекта, он решил вернуться к проверенному методу воздействия. - Подумайте об Аннализе и вашем ребенке. Разве вы не хотите их снова увидеть? - Прекратите её в это впутывать! Это она не хочет меня видеть! - я почти крикнул в ответ, не в силах совладать со злостью и обидой. - Вы же знаете, что это не так. Она любит вас всей душой. - Снова задевая по нервам и чувствуя мою беззащитность, он начал давить еще сильнее. - Видели бы вы, как она рыдала, когда я сообщил ей о вашем аресте. Она была безутешна, в таком отчаянии, боялась до смерти за вас, а вы говорите, что она вас не любит? - Я думаю, пора заканчивать, агент Фостер. - Я стиснул челюсть, только чтобы самому не разрыдаться при нем. - Я не знаю, где те люди. Мне больше нечего вам сказать. Он тяжко вздохнул, сложил бумаги обратно в папку и медленно поднялся. - Ну что ж, доктор Кальтенбруннер. Это ваше решение, и я его уважаю. Обещайте только, что дадите мне знать, когда передумаете. Пока я все еще могу что-то для вас сделать. С этими словами он протянул мне руку. - Я не хотел вам говорить раньше, потому как вы вряд ли были бы в состоянии четко думать во время разговора, - произнес он тихо, все еще держа мою руку в его. - У вас родился сын, доктор. Три недели назад. Похож на вас, как две капли. Она назвала его Эрнстом, в честь отца, а еще уговорила меня поставить вашу фамилию вместе с её в его свидетельство о рождении. Вспомните об этом, когда в следующий раз начнете сомневаться в её чувствах к вам. И дайте знать, когда решите, что готовы сотрудничать. Он быстро развернулся и вышел из камеры. Я стоял совершенно неподвижно, все еще в шоке от новостей, пока охранник не приковал меня к своей руке и не отвел меня обратно в камеру. Я медленно дошел до кровати, свернулся в калач под одеялом, которое я натянул поверх головы, и только тогда беззвучно разрыдался.