The Austrian

Linz, October 1913 - Простите меня, Святой Отец, ибо я согрешил, - я повторил фразу, которой мать научила меня всего несколько минут назад, прежде чем подтолкнуть меня к исповедальне. По правде говоря, я не понимал всей идеи "тайной исповеди," по крайней мере в этой церкви. Само здание храма было настолько маленьким, что, при том что едва ли двадцать людей пришли на мессу, и я был единственным ребенком среди них, вряд ли был хотя бы один шанс, что священник не догадался бы, кого он исповедовал. Более того, я не чувствовал, что совершил какой-то грех, однако у моей матери на этот счёт похоже было другое мнение. - В чем твой грех, сын мой? Голос священника был спокойным и мягким, как и его лицо было во время проповеди. В отличие от нашего старого священника на ферме в Райде, который брызгал слюной и потрясал кулаками, обещая вечные муки ада всем грешникам, этот был куда более лояльным. Он даже ни разу не упомянул ад в его сегодняшней проповеди. Вместо этого он говорил о сострадании. Он мне даже понравился, этакий добряк лет сорока, который говорил мягко, но так увлеченно и с таким чувством, что вся паства боялась пошевелиться, чтобы не упустить ни одного слова. Я посмотрел на мозаичный пол под ногами и тяжко вздохнул. - Я кое-кого избил, Отец. Я уже приготовился к длинной и монотонной речи о том, как это было грешно и как грех ведет прямиком в ад - что наш старый священник любил поучать моему отцу, что вскоре отвратило последнего от католической церкви насовсем, однако отец Вильгельм только ухмыльнулся краем рта через резную решетку исповедальни. - У тебя была на это веская причина? - Думаю, да, Отец. Эти ребята приставали к одной девочке из соседней школы, ну я и вступился за нее. - Не такой уж это в таком случае грех, разве нет? Я увидел через перегородку, как улыбка его стала еще шире и сам не удержался, чтобы не улыбнуться. Да уж, этот священник был совсем не похож на тех, что я встречал раньше. - Моя мать так не считает. - Что ж, почему бы нам не сказать ей, что я заставил тебя прочитать Отче Наш пять раз и простил тебя? Я постарался сдержаться и не начать в открытую ухмыляться во весь рот, как и Отец Вильгельм по другую сторону. - Спасибо, Отец! - Пожалуйста, сын мой. И не бойся прийти, если опять попадешь в переделку. Я всегда здесь. Все еще улыбаясь, я наклонил голову, чтобы он благословил меня через перегородку. - Хорошо, Отец. Однако, идея посещения святого отца явно не пришлась по духу моему биологическому родителю, который встретил нас дома с руками, упертыми в бока. - Что тебе вообще в голову взбрело, тащить мальчика в церковь, Тереза?! Тебе заняться больше нечем? - Я всего лишь хотела, чтобы он осознал свою вину за свой поступок и больше бы такого не делал. - Ну конечно, а мужик в черной сутане, который скорее всего уже совратил каждого второго певчего в хоре, как раз тот человек, что научит его всему хорошему! - Что значит "совратил"? - Вернер, мой восьмилетний брат, поднял голову от учебника. - Это то, что случится с вами обоими, если ваша мать не перестанет таскать вас к своему новому любимому проповеднику! - Его зовут Отец Вильгельм, и он довольно приятный. - Я пожал плечами. - О, я более чем уверен, что он приятный. - Мой отец поднял бровь с саркастичным видом. - Он уже давал тебе конфетку и приглашал посидеть у него на коленях во время проповеди? - Хьюго! - Моя мать хлопнула рукой по столу в несвойственном ей возмущении. - Ты перестанешь или нет? Отец Вильгельм чудесный священник, я навела о нем справки прежде чем идти к нему на мессу, и ни один человек на него еще не пожаловался. Весь приход его очень любит. Мой отец только скрестил руки на груди и фыркнул. - Прости, дорогая, но я хочу, чтобы мои сыновья любили девочек, а не священников. - А у Эрнста уже есть подружка! - Вернер захихикал, не поднимая глаз от учебника, и тут же нырнул под стол, после того, как я запустил в него сливой, что я схватил из блюда на столе. - Заткнись! - Эрнст! - Мама окрикнула меня. - Следи за языком! Отец только рассмеялся и взъерошил мне волосы. - Ну и кто же твоя новая подружка? - Она мне не подружка. - Я бросил еще один угрожающий взгляд в сторону своего младшего брата, на что он показал мне язык в ответ. "Ну получит он у меня потом, когда вдвоем в комнате останемся," подумал я. - А вот и да, а вот и да! - Вернер, по всей видимости, не был напуган моим угрожающим видом и продолжил с той же хитрющей улыбкой сдавать меня собственному отцу. - Они почти всегда неразлучны! Он даже помогает ей портфель носить домой! - Лучше закрой-ка свой рот, Вернер, а то получишь ведь потом! - Я процедил сквозь зубы, но того, воодушевленного интересом отца, уже было не остановить. Он состроил свое "попробуй-и-останови-меня" лицо и запел одну из дразнилок, что девочки всегда начинали петь, как только видели мальчика и девочку вместе. - Тили-тили-тесто, Эрнст и Далия - жених и невеста! - Далия? Её имя Далия? Я невольно обрадовался, что вопрос отца прервал наконец-то поток издевательств моего брата, потому как я уже готов был убить его прямо на месте. - Да, а что? Я отвернулся и, занятый набиванием своих карманов сливами, которыми я собирался перекусить играя во дворе с ребятами, не заметил строго взгляда отца. - Странное имя. Я пожал плечами в ответ. - Зато её отец тоже адвокат. - Мне почему-то очень хотелось, чтобы папе понравилась Далия и решил, что если я упомяну, что её отец работает с ним в той же сфере, это поможет делу. - Он работает через дорогу от твоей конторы. - И как же его зовут? - Франц Кацман. - Кацман? Я выронил сливу после того, как он почти выплюнул это имя. - Франц Кацман?! Еврей?! Я замер на стуле под испепеляющим взглядом моего отца, прилагая все силы к тому, чтобы не отвести глаз. Даже Вернер прекратил свое хихиканье и сидел теперь тихо, как мышь, с головой, уткнутой в учебник. Моя мать также бросила свои дела на кухне, где она готовила обед для моего трехлетнего брата Роланда, и заглянула к нам гостиную. - Я её не спрашивал, еврейка она или нет, - я наконец пробормотал, только чтобы нарушить давящую тишину. - Имя девчонки Далия Кацман. И это не дало тебе никаких идей о том, кто она такая?! - Хьюго, он еще слишком мал, он еще не понимает всех этих вещей. - Моя мать попыталась усмирить моего взбешенного отца мягким голосом. - У нее же это не написано на лбу, - снова сказал я в свою защиту, но в этот раз уже глядя в пол. - Ты что, умничать вздумал со мной?! - Нет. - Хьюго, оставь его, он не знал. - Зато теперь знает. - Отец снова повернулся ко мне. - Значит так, слушай меня внимательно, молодой человек. Чтобы я ни слова больше не слышал об этой еврейке, и держись от нее как можно дальше. Если я еще хоть раз услышу, что ты с ней только заговорил, я уже не говорю о том, чтобы таскать её вещи домой, я тебе всыплю по первое число. Ты меня понял? Мне, конечно, нужно было просто сказать "да, папа, я все понял," но какой-то черт дернул меня открыть рот, когда не следовало. - Но, папа, а что если те мальчишки снова начнут её задирать? - Постой, так это она начала все это? Это из-за нее тебя чуть не исключили?! Из-за еврейки?! Теперь я был больше запутан, чем напуган. - Но ты же мне сам сказал, что я поступил правильно... - Откуда мне было знать, что она еврейка?! - Но... Какая разница, еврейка она или нет, папа? Она же обычная девочка... - Она еврейка!!! Я моргнул несколько раз, открывая и закрывая рот и пытаясь понять, что он такое говорил. - Так значит мне что, не нужно помогать ей, если она еврейка? - Нет, сын. Тебе не "не нужно," тебе "запрещено" помогать ей. Я. Запрещаю тебе. Даже приближаться к ней. Если она. Снова. Устроит. Неприятности. - Но она не устраивала никаких неприятностей, папа... Это те ребята начали, я же тебе объяснил, - едва прошептал я, сжимая сливу в потной ладони и еще сильнее вжимаясь в стул. Мой грозный отец склонился надо мной, почти касаясь носом моего. - Это её вина, и только её. Она специально все это устроила. Евреи всегда так делают, устраивают свои провокации, только чтобы посеять вражду между нами, немцами, а затем смеются, глядя как мы деремся из-за того, что они начали. Они - поганая нация, сын, и единственная их цель это рассорить нас с нашими же братьями, чтобы они могли запросто нас контролировать, пока мы будем вгрызаться друг другу в глотки. Это заговор мирового еврейства, сын, и ты сам лично, на своей шкуре убедился, как он работает. Держись подальше от этой еврейки. Я не стану повторять дважды, и уж точно не вступлюсь за тебя в следующий раз, как ты попадешь в передел. Я понимаю, что ты оступился в первый раз; твоя мать права, ты еще мал и не понимаешь некоторых вещей, и может, в этом есть доля и моей вины, может, я был недостаточно строг с тобой. Но в другой раз, если ты уже осознанно повторишь свою ошибку, мне дела не будет, если тебя исключат. Можешь работать, подметая улицы всю жизнь, мне плевать. Лучше у меня вообще не будет сына, чем тот, что водит дружбу с грязными евреями. - Я больше не буду, папа, я обещаю, - я проговорил, глотая слезы, хотя он уже развернулся и вышел из комнаты. Я хотел броситься за ним, обнять его и молить о его прощении, потому как одна только мысль, что он откажется от меня, была невыносимой для любого ребенка, а я любил своего отца всей душой и жаждал только его одобрения.