The Austrian

Nuremberg prison, October 1945 - Только потому, что я так жаждал его одобрения, я был готов отдаться на волю зла, которое еще не мог распознать. Обвинительный иск, что мне только что предъявили, но который все еще не был мной подписан, лежал у меня на коленях, куда он его положил, заметив мой бесцельный взгляд, направленный на противоположную стену, и поняв, что из рук я бумаги у него вряд ли возьму. Доктор Гилберт, наш новый тюремный психолог, который появился в первый же день, как нас сюда перевели и сразу же начал производить свои нескончаемые тесты, пытаясь доказать себе и всему миру, что мы были ничем иным, кроме как кучкой психопатов, что собрались однажды в пивной таверне и там же и порешили завоевать всю Европу и убить всех, кто не был арийской крови. Он и сам был бывшим гонимым евреем из Австрии, поэтому не стоит, наверное, говорить, что его отношение ко мне в особенности, как к человеку, кто был виной концу его независимой Австрии, не было самым теплым. - Вы говорите об Адольфе Гитлере? Я сидел неподвижно какое-то время и наконец кивнул. - Да. Об Адольфе Гитлере. Трудно было об этом говорить, а особенно с ним. Он всё равно ничего не поймет. Я сам только начал понимать недавно, и это была она, кто впервые сдернул пелену с моих глаз. Сейчас, здесь, в тюрьме, я чувствовал себя ужасно преданным; преданным и до смерти оскорбленным моим бывшим фюрером, вождем, кому я отдал свою страну, за кого я жизнь готов был отдать, а он вот так вот ушел и оставил нас всех, как слепых котят нашим врагам на растерзание, которые полакомятся нашими костями после всего того цирка, что они сейчас так тщательно планировали. Всего за несколько дней до того, как пал Рейх, он обьявил нас всех недостойными жизни по причине того, что мы проиграли его войну, и застрелился, оставив нас платить за свои грехи. Он должен был предстать перед трибуналом вместе с нами. Он должен был дать отчет своим поступкам. Я уже даже сожалел, что он был мертв, потому как будь он жив, я бы все сделал, чтобы выбраться из этой тюрьмы, найти его и прикончить своими собственными руками, за все, что он сделал с нами, с целой нацией, со всей страной, с невинными людьми, что потеряли жизнь из-за одного единственного безумца. - Об Адольфе Гитлере. - Я услышал свой глухой голос как бы со стороны. Мои пальцы сжимали толстенный обвинительный иск, состоящий должно быть из более чем ста страниц, в деталях описывающий все ужасы и преступления Гестапо и офиса, который им командовал - РСХА - офиса, главой которого был я. - Вы разве не понимали, что он всего лишь использовал вас всех? Я поморщился от его слов. Легко ему было сейчас вот так сидеть и вести со мной политические дискуссии, когда он и представить себе не мог, что мы все на самом деле испытывали. - Он был нам как отец. Мы любили его. Боготворили даже. Мы отдать жизнь за него готовы были, и многие из нас отдали. А он предал нас самым подлым образом. Настоящий лидер никогда так не поступил бы. Он недостоин того, чтобы зваться нашим лидером. Он предатель, и только. Жалкий предатель. - Вам жаль, что ваш лидер вас покинул? А невинных людей вам не жаль? Не только немцы погибли в этой войне, знаете ли. Двадцать семь миллионов советских солдат, сотни тысяч союзников, военнопленных, национальных меньшинств, членов политической оппозиции... Да вы хладнокровно уничтожили почти шесть миллионов евреев! Я взглянул на него впервые за все это время. - Я никого не убивал. - Ну не вы лично, а ваше правительство, ваш офис. Это же вы подписывали все эти приказы! Это все здесь, в иске! Я посмотрел на иск, все еще не в силах принять смысл его слов. - Я никого не убивал, - я повторил, тверже на этот раз. - Это были приказы Гиммлера. Я даже не читал их по большей части. Знать не хотел... Мой адъютант их штамповал моим факсимиле... И иногда моя... Я прикусил язык, чтобы не сболтнуть случайно её имя и не втянуть её во все это. Аннализа работала секретарем в головном офисе РСХА еще задолго до того, как я стал его шефом. А как только я принял этот пост, я сразу же назначил её своим личным секретарем. До этого она работала в ведомстве Шелленберга, в департаменте внешней разведки, и он так никогда и не оправился от факта, что я попросту украл её у него из-под носа. Он всегда нахваливал её работу перед начальством, как я слышал, но я всегда подозревал, что может она ему просто нравилась, как девушка. Как бы то ни было, это и положило начало нашей многолетней вражде. Я попытался проигнорировать её пристальный взгляд, когда она впервые увидела приказ для Einsatzgruppen, которые занимались зачисткой населения на оккупированных территориях. Я пожалел тогда, что вообще поручил ей сортировать всю эту почту с грифом "совершенно секретно." Работая во внешней разведке, все, с чем она имела дело, была обработка информации. Про этот ужас она никогда не слышала. Какого черта меня вообще дернуло доверить ей эту почту? Хотел показать, что доверяю ей, идиот! Чтобы и она начала мне доверять. Я наивно полагал, что общие секреты сблизят нас, а я очень хотел этой близости... Какая же это была дурацкая, нелепая идея! И как она глянула на меня тогда своими большими, серьезными глазами и спросила, собираюсь ли я и вправду подписывать этот приказ. Ну и как мне было ей объяснить, что не было у меня никакого выбора? Что приказ был одобрен Рейхсфюрером Гиммлером, и штамп моей организации был всего лишь ничего не значащей формальностью? Я не имел ничего общего с уничтожением всех этих людей. Я попытался сказать что-то в свое оправдание, но она только скрестила руки на груди и поджала губы. Ну почему она не была наивной хорошенькой дурочкой, которых я всегда раньше предпочитал? Почему она имела наглость задавать мне вопросы, которые я сам себе задавать боялся? Я разозлился тогда и начал кричать на нее, какую-то чушь о субординации и выполнении долга перед моей страной... Она же только бросила еще один презрительный взгляд в мою сторону, и я чуть было не задушил её прямо на месте, чуть не свернул её гордую тонкую шейку за то, что заставила меня сгорать со стыда внутри. Я велел ей убираться из моего офиса, и она не помедлила последовать приказу, не забыв хлопнув дверью изо всех сил. Я смел бумаги со стола и стиснул кулаки, чтобы не разбить ничего, что могло попасться под руку. Я ненавидел её в тот момент, как не ненавидел еще ни одну женщину в своей жизни. Правда была в том, что ни одна из тех, бывших женщин, не вызывала во мне никаких чувств, которые могли бы хоть отдаленно заставить меня беспокоиться о том, что они там про меня думают. Я возненавидел её еще больше после того, как понял это. Я понял, что начал влюбляться в нее... - Ваша кто? Вопрос доктора Гилберта перенес меня обратно в реальный мир, в холодную камеру, в которую я был заключен; обратно к мрачной реальности, которую я так отчаянно пытался избежать, погружаясь в мир иллюзий и воспоминаний при любом представившемся случае. Слишком уж мучительно было здесь одному, когда я даже имени её произнести не мог. - Никто. Мой второй адъютант. Но он тоже погиб, как и первый. - Вы все еще не подписали ваш иск. - Он протянул мне ручку. Я взглянул на нее и криво ухмыльнулся. Как мне было объяснить ему, что я точно так же подписывал все те приказы, с единственной разницей в том, что Гиммлер клал их на мой стол, а не он, военный психиатр. Только вот раньше я подписывал чужие смертные приговоры, а сегодня подпишу свой собственный. И всё же, какой у меня был выбор? Я твердо сжал ручку и начал выводить мое имя на первой странице, отчаянно желая, чтобы она снова была рядом, пусть и в последний раз, только пусть постоит рядом со мной и пусть ненавидит меня, если хочет; только бы увидеть её еще разок, самого дорогого на свете человека, который разглядел и полюбил-таки человека в чудовище, в которое я превратился. Я всего лишь хотел, чтобы она и наш сын были рядом. - Я хочу мою семью, - я проговорил уже вслух, сквозь слезы, надеясь, что каким-то волшебным образом сила моего голоса заставит их здесь появиться. Обвинительный иск соскользнул с моих колен, когда я отвернулся от Гилберта и уткнулся лицом в подушку. Он неловко вздохнул, подобрал бумаги и ушел, не сказав ни слова.