The Austrian

Nuremberg prison, January 1946 Ну и ночка это была, думал я, медленно прожевывая кусок безвкусного хлеба и невидящим взглядом уставившись сквозь Артура Сейсс-Инкварта, моего бывшего австрийского начальника, сидящего сейчас напротив меня в тюремной столовой. Судьи объявили перерыв, но мысли мои сейчас были очень далеко от слушаний. Он должно быть окликнул меня несколько раз, пока не решил тронуть меня за руку, в надежде привлечь мое внимание. Я наконец заставил себя сконцентрироваться на Сейсс-Инкварте и снова подумал, как же сильно он сдал и постарел даже что ли за последние полгода. Да кого я вообще-то обманывал? Я наверняка выглядел не лучше, особенно теперь, когда я снова был болен. - Что вы думаете по этому поводу? - осторожно спросил он, бросая короткий взгляд в сторону военных полицейских, что стояли невдалеке, лениво прислонившись к стене и о чем-то между собой болтали. - О чем вы? - переспросил я, запивая остатки хлеба кофе. Выражение "вода с глиной" вообще-то лучше бы описало и консистенцию, и вкус этого так называемого напитка. По крайней мере, я не помню, чтобы мне приходилось прочищать горло минут десять после настоящего, бразильского кофе, который я пил раньше. Кофе всегда вызывал воспоминания о ней, моей Аннализе. Она всегда заваривала его лучше всех, а может, это было то, как она наливала мне его в фарфоровую чашку особым образом, с мягкой улыбкой и наклоняясь ближе, чем было положено этикетом. "Прошу вас, господин Группенфюрер. Скажите, если кофе слишком горячий, я вам еще добавлю сливок." Я невольно потряс головой, отгоняя воспоминания и попытался сфокусировать внимание на том, что спрашивал Сейсс-Инкварт. - Тот чарт, что они сегодня демонстрировали, с концентрационными лагерями. Вы думаете, у нас действительно было так много? Мне это показалось немного преувеличенным... - Нет, конечно не было. Я не знаю, откуда они вообще взяли эту карту. - Я вашему мнению доверяю больше, чем их. Вам лучше знать. Он аккуратно подцепил еще одну ложку каши и беззвучно её проглотил. Я улыбнулся уголком рта. Мне было искренне жаль его, одного из немногих бывших лидеров Третьего Рейха, кто еще со мной разговаривал. Сейсс-Инкварт всегда сидел так неестественно прямо, как будто он был приглашен на ужин к самому Фюреру, а не в тюремную столовую с поцарапанной алюминиевой посудой. Я повозил ложкой в каше, не испытывая ни малейшего желания съесть хоть немного, пусть и до ужина больше ничего не дадут. - Почему? - я тихо усмехнулся, откладывая ложку в сторону. - Вы же по сути были министром без портфеля. Ваша позиция была намного выше моей. Почему же вы говорите, что мне лучше знать? - Я не занимался лагерями. - Сейсс-Инкварт опустил глаза под твердым взглядом Йодля, что делил с нами сегодня стол. Бывшие генералы Вермахта пытались обособиться от нас, "настоящих преступников," как только могли, придерживаясь теории, что они-то были "честными и благородными офицерами," и ни сном ни духом не слышали ни о каких военных преступлениях. Ну конечно. "Единственный, кто действительно не был ни в чем виноват - Эрвин Роммель - тот был уже давно мертв," хотелось мне крикнуть в их надменные лица. Они и так-то меня по большому счёту игнорировали, так что бы изменилось, если бы они и вовсе перестали со мной разговаривать? - И я не занимался. - Честно ответил я и добавил с ухмылкой, - пусть "Звезды и Полосы" и пытаются всех так усердно убедить в обратном. - А я думал... РСХА... - Сейсс-Инкварт осторожно взглянул на меня сквозь толстые линзы очков, стараясь задать вопрос и не обидеть меня в то же время. - Освальд Поль, не РСХА. Это он заведовал системой. Ну и Рейхсфюрер, естественно. - Естественно. - Он послушно кивнул, с легкостью принимая на веру мои слова и даже не пытаясь их оспорить. Я грустно улыбнулся, размышляя над тем, как никто из нас не мог оспорить то, что говорил другой, просто потому, что мы понятия не имели, чем эти другие занимались. Да, у нас была четко структурированная иерархия, но мы знали только имя того, кому мы должны были докладывать и тех, кто должен были докладывать нам, в нашем собственном отделе. Когда же речь заходила о соседних отделах, мы имели такое же представление об их деятельности и о том, кто за что отвечал, как какой-нибудь Ганс на улице. Гейдрих даже приказ издал, согласно которому это было подсудным делом - совать свой нос в дела чужих департаментов. Я невольно сглотнул и содрогнулся при его имени, которое отказывалось покидать мои мысли с той самой ночи, когда им снова пришлось меня госпитализировать, с повторным случаем мозгового кровотечения. Я увидел его снова той ночью, человека, в чьем убийстве я был замешан и чья смерть впервые сблизила меня и Аннализу. Я проснулся посреди ночи из-за жуткого холода, сковавшего мне ноги, открыл глаза, чтобы поправить одеяло и увидел его, бывшего шефа РСХА, сидящего у меня в ногах с кривой насмешкой на белом лице и таращащегося на меня своими ледяными глазами, светящимися в темноте. Обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих. Я осторожно сел и медленно подтянул к себе ноги, подальше от призрака в черной униформе, который очень даже удобно разместился на моей кровати. Я поймал себя на мысли, что или это удар сделал что-то с моим мозгом, или же я был настолько издерган и голоден, что у меня начались галлюцинации. - Я - не плод твоего воображения, и нет, ты пока еще не свихнулся, - мертвец хмыкнул и театральным жестом пригладил свои идеально уложенные платиновые волосы. - Я и вправду здесь. - Сам факт, что ты сейчас это говоришь, доказывает, что я очень даже наверняка свихнулся, - заметил я и глянул на дверь, возле которой охранник всегда стоял на посту. "Ну и хорошо. Сейчас услышит, как я тут сам с собой беседую, доложит Гилберту и запрут меня вместе с остальными психами. Повезло еще, что Рейх распался, а то бы те быстренько меня усыпили, как больную собаку." - И надо было, еще в тридцать восьмом, сразу после Аншлюса. Человечество было бы нам премного благодарно. - Гейдрих фыркнул, снова отвечая на мои невысказанные мысли. - Зачем пришел? - устало поинтересовался я. - Посмотреть, как ты страдаешь в одиночестве, пока они тебя не вздернут в конце концов, как ты того заслуживаешь. - Все еще злобу держишь за то, что организовал на тебя покушение? - я спросил противно приторным тоном. Мертвый Гейдрих рассмеялся своим противным высоким голосом, который раньше всегда раздражал меня до безумия, как его раздражал мой австрийский акцент. - Ты удивишься, но нет. - Он снова глянул на меня своими фосфорическими глазами. - Я даже хочу поблагодарить тебя. Если бы не ты, это я бы сейчас гнил в этой сырой, поганой камере вместо тебя. Ты сделал мне большое одолжение, когда помог тем чехам с моим убийством. Я погиб, как герой. У меня были самые роскошные похороны в истории Рейха. Сам Фюрер возложил мои посмертные награды на мою подушку. Рейхсфюрер Гиммлер произнес речь. Весь Берлин шел вслед за моим гробом на кладбище. А ты сдохнешь, как собака, вздернутая на веревке каким-нибудь жидом. - Ну и плевать. Оно того стоило. - Что того стоило, бестолочь? - Я умру, зная, что хоть от тебя мир избавил. - Ой, ну вот зачем ты так грубо? Ты ранишь мои чувства. - Он издевательски прижал руку к груди, покрытой многочисленными наградами и знаками отличия. Мы были почти одного возраста, но я никогда не был даже вполовину настолько амбициозным, как он. - Ты? Да уж конечно, не был. Все, чем ты занимался с завидной регулярностью, так это напивался, как свинья, и лез под очередную юбку. Как вообще Гиммлер мог назначить такую вот жалкую посредственность на мой пост? - Гиммлер меня не назначал. Гитлер назначил. - Аа, так это было ваше, между-австрийское дело... - Называй, как хочешь. - Я зевнул и потер глаза. - Слушай, ты не мог бы... Исчезнуть со вспышкой или же раствориться, или чего вы там, призраки, обычно делаете? Я очень устал, а мне завтра к восьми в суде надо быть. - Что так? Ты не любишь Гете? Не находишь интересной аллегорию моего появления с тем магическим избавлением, что оно может тебе принести? - Ты себе льстишь. - Я снова зевнул, уже не прикрывая рта. - Ты не Мефистофель, чтобы мне всякие сделки предлагать. Он тихо рассмеялся и взглянул на меня почти что по-доброму. - Нет, конечно. Нет никакого ада, и Мефистофеля тоже нет. - Без тебя знаю. Только бесконечная ночь и кладбище, где все мы будем бродить до скончания века, пока не оплачем каждую душу, которой навредили. Я там уже был и все своими глазами видел. - Только вот ты не остался там... Я ответ взгляд, вспоминая её маленькую фигурку, сидящую на коленях возле могилы с моим именем. Меньше всего я хотел, чтобы она оплакивала меня на моей могиле, вот и вернулся обратно в мир живых, чтобы продлить свое жалкое существование пока... Я не знал, что там было за этим страшным "пока," но я готов был жить только ради нее. - Аа, та девушка. - Гейдрих опустил глаза с мечтательным выражением; он вдруг стал до странного похож на ангела. - Это все из-за нее, да? Мое убийство, то, что ты сдался им сам, решил осознанно пойти на все страдания, на заключение... На повешение даже? Зачем? Она же обычная девчонка. - Тебе не понять. Ты никогда никого не любил, кроме себя. - Может, ты и прав. - Гейдрих весело согласился. - И всё же, в благодарность за то, что ты принял мою вину на себя, позволь предложить тебе мой подарок - легкую смерть. Как ты на это смотришь? - Ну и как ты, интересно, собираешься меня убить? - Фыркнул я, окидывая его презрительным взглядом. - Ты же чертов призрак. Вместо ответа покойник набросился на меня с нечеловеческой силой, придавил ноги к кровати весом своего очень даже тяжелого для бестелесного призрака тела и стиснул мне виски обеими руками, холодными, как лед. Он продолжал смотреть мне прямо в глаза, не мигая, ухмыляясь моим тщетным попыткам высвободиться из его смертельной хватки. Я уже начал чувствовать ту острую, пульсирующую боль, которая едва не убила меня во время первого мозгового кровотечения. С ужасом ускользающей от меня реальности, я понимал, что это снова происходит. - Оставь... меня... в покое! - Я зарычал сквозь стиснутые зубы, едва не теряя сознание от безумной боли. Он сжал руки еще сильнее, и, почти на пороге смерти, мне удалось всё же протянуть руку к столу рядом с кроватью и сбросить алюминиевую кружку на пол. Оглушительный грохот от падения метала на бетонный пол и немедленный звук открывающейся в мою камеру двери было последним, что я помнил.