The Austrian

Chapter 9 Graz, April 1922 - Я всё равно не жалею, что бы ты там себе не говорил, - я с трудом заставил себя выговорить, делая еще одну почти невозможную попытку дотянуться до бутылки на полу, но снова завалился обратно на кровать и пьяно расхохотался. - Прекрати ты дергаться хоть на секунду и дай обработать тебе рану! Идиот! Рудольф, мой сосед по комнате, принадлежащий к одному со мной братству, снова склонился надо мной, тяжело дыша то ли от гнева, то ли от волнения, и прижал пропитанный алкоголем платок к глубокому порезу на моей скуле. Я был настолько пьян, что даже боли не почувствовал и начал опять сражаться с его настойчивой рукой. - Не трать хороший виски на примочки! Лучше залей-ка мне прямо в горло, оно так изнутри все продезинфицирует, - я снова расхохотался собственной шутке и отвернулся лицом к стене, уже готовый крепко заснуть. - Эрнст! - Рудольф резко дернул меня на себя за плечо, пытаясь поймать мою руку, которой я продолжал настойчиво его отталкивать. - Не вздумай спать, из тебя кровь все еще льется, как из освежеванного поросенка! Пошли дойдем до медицинского кабинета, они тебе хоть швы наложат. - Швы для девчонок! Отстань от меня и дай поспать. У меня завтра экзамен. Рудольф потерял-таки терпение и придавил мою руку к кровати коленом, снова зажимая мне лицо тряпкой. Я невольно сморщился от слишком сильного запаха алкоголя. - Ну и украсил ты себя на этот раз, - я услышал его бормотание. - Сколько раз тебе повторять, что фехтование - это спорт для трезвых? Балда! - Плевать, - ответил я, зевая. - Я всё равно ему показал, что к чему. - Ну конечно. - Что? Победил я или нет? - Дело не в этом. - Очень даже в этом. Я всегда побеждаю, пьяный или трезвый. Рудольф только вздохнул в ответ и осторожно повернул мое лицо порезанной стороной к неяркому свету настольной лампы, чтобы поближе обследовать рану. Никакого другого света после десяти нам зажигать не разрешалось, согласно правилам общежития, где размещалось наше братство, Арминия. Я снова почувствовал его теплое, неровное дыхание на щеке и заставил себя открыть глаза. - Ты прекратишь на меня пялиться или нет? - Я - студент медицинского факультета, и ты меня заставляешь нарушить клятву Гиппократу, отказываясь от моей помощи. Я вообще-то и сам могу тебя подлатать. Даже лучше, чем в медицинском кабинете. - Размечтался. Так я тебе и разрешил использовать себя в качестве наглядного пособия для практики. - Я саркастически фыркнул и снова прикрыл глаза, уже засыпая. - А я тебе заплачу, - произнес Рудольф после паузы. Я открыл глаза и увидел его хитрющую ухмылку. Этот сученыш точно знал, что нужно было говорить, а весь свой месячный бюджет я уже продул, хоть сейчас и была всего вторая неделя Апреля. Я смотрел на своего друга какое-то время, пытаясь решить, что мне было больше нужно: деньги или же возможность получить заражение крови от этого доктора-недоучки, с его нездоровой одержимостью вскрывать, а затем сшивать все, что имело несчастье попасться ему под руку. В конце концов я подставил все-таки ему свою порезанную щеку и проворчал: - Это будет стоить тебе двести крон. Делай, что хочешь, только не буди. - Сильно сомневаюсь, что ты будешь спать, - весело отозвался он, спрыгивая с кровати чтобы достать свой чемоданчик с медицинскими инструментами. - Это не самая приятная, и, должен признать, не такая уж безболезненная процедура. Я пробормотал еще одно проклятье; обычно фехтовальные раны были настолько чистыми, что редко требовали наложения швов. Может, и правда не стоило так напиваться, позволять моему противнику вот так меня резать, тогда, может, и не пришлось бы позировать в виде подопытной крысы для всяких сомнительных медицинских экспериментов. Только вот было уже поздно. На следующее утро, сидя у аудитории с жутким похмельем и крайне болезненной щекой, я поймал на себе взгляд одного из словацких студентов, который смотрел на меня не мигая. - Что, нравится? - Я указал на свежий глубокий порез с торчащими из него черными нитками. - Продолжай пялиться, и тебе такой же сделаю. Мои братья из Арминии оторвали головы от учебников и отозвались немедленными смешками и издевками в адрес словака. Все из нас чтили старейшую традицию фехтования и активно принимали в ней участие, и, соответственно, лица моих братьев не сильно отличались от моего, у кого-то со свежими, а у кого-то с уже поджившими порезами на щеках. Студенты из других стран никак не могли взять этого в толк: зачем кому-то надо было намеренно подставлять оппоненту незащищенное лицо, когда можно было использовать защитную маску или шлем, и продолжали бросать на нас изумленные и пугливые взгляды. Наше братство они особенно боялись. Мы, по их мнению, никогда ничего хорошего не затевали. Что же касалось меня, то я любил своих новых братьев. Большинство из них были из хороших семей: блестящие, харизматичные и бесстрашные. И превосходные. Да, чувство собственного превосходства было именно тем термином, которым можно было тогда описать настроение в каждом братстве и в Австрии, и в Веймарской республике, и виновата в этом была та чертова война. Во-первых, сам отбор в ряды братства был крайне тщателен, по причине того, что те счастливчики, которым удавалось его пройти, могли рассчитывать на многочисленные привелегии, начиная с очень хорошего даже по самым строгим меркам общежития с просторными меблированными комнатами, которые мы могли снимать за сущие гроши, и заканчивая трудоустройством на неплохую должность сразу по окончании университета. Наипервейшим правилом отбора было то условие, что кандидат должен был быть чистокровным арийцем. Да, мы - Арминия - были националистами. И да, мы довольно часто ввязывались в драки с коммунистами, которые смели проповедовать их большевистские идеи в наших тавернах, настаивая на том, что весь рабочий класс должен был объединиться, убить своих опрессоров, отобрать их честно заработанные деньги и собственность, поделить награбленное между собой и жить в равенстве и братстве. Единственной проблемой, какая у нас возникла с их идеями, было то, что мы были детьми этого самого "опрессорского" буржуазного класса, который они так рьяно винили во всех проблемах, и мы, пострадав не меньше остальных от последствий этой разорительной войны, знали, что мы уж точно не являлись первопричиной этих самых проблем. Вначале мы пытались вывести их на цивилизованный разговор, но когда никакие аргументы уже не действовали, и они продолжали долбить себя в грудь кулаком, пытаясь перекричать нас, так как не могли переспорить, тогда и начинались драки. Довольно трудно пытаться договориться с кем-то, кто наотрез отказывается тебя слушать и продолжает настаивать на своей точке зрения просто потому, что она ему нравится больше твоей. Но для того сила и существует, а чего-чего, а этого у нас было хоть отбавляй. Мы запросто развязывали драки по крайней мере дважды в месяц, а иногда и чаще. И конечно же, мои братья, которых сильно впечатлили мои боевые навыки, когда я в одиночку раскидал пятерых коммунистов как бесхребетных котят, таскали меня с собой на все столкновения, запланированные и незапланированные. Мы все отлично умели драться. Навык кулачного боя был обязательным в братстве. Недавно мы услышали, что братства в Веймарской республике вооружали своих членов, покупая оружие на черном рынке, и сами стали вооружаться, пряча пистолеты под кроватями и в тумбочках - так, на всякий случай. На встречи с коммунистами мы их никогда не брали: никому не хотелось сесть в тюрьму за то, что прострелил ногу одному из этих идиотов. Они не очень-то благородно дрались, коммунисты, может, потому что принадлежали к рабочему классу и никто их не научил манерам, но суть в том, что они могли запросто заехать стулом по спине, если по другому победить не получалось. Я, например, однажды получил пивной кружкой по затылку; очнулся я уже в госпитале, с легким сотрясением и болезненными швами за ухом. Швы хоть потом и вынули, но волосы на том месте так назад и не отрасли, и только за это я мысленно поклялся лично задушить каждого коммуниста, кто попадется мне в будущем. Однако, нельзя нас было тогда винить в нашем воинственном настрое. Мы были всего лишь продуктом послевоенных лет, запутанные исходом войны, обиженные на весь мир, озлобленные на тех, кто "предал" нас и медленно, но с железной волей, идущие к решению поклясться сбросить наши оковы и восстановить наше чувство собственного достоинства. Некоторые из моих братьев были несколькими годами старше, чем остальные, потому как им пришлось бросить учебу, чтобы пойти на фронт, а потом не имели возможности возобновить её в течение нескольких лет, так как были единственной опорой своим семьям, потерявшим отца. Те же из нас, кто были слишком малы, чтобы присоединиться к армии, всегда чувствовали на себе странного рода вину, как если бы наш юный возраст был нашей виной в том, что мы не могли выполнить долг перед страной. Мы всегда смотрели на тех своих старших братьев почти с обожанием: их военная служба раз и навсегда сделала их неопровержимым авторитетом в наших глазах. Большинство из лидеров разных групп в братстве были бывшими солдатами, и с первого же дня, когда я был еще несмышленым первокурсником в новом городе на другом конце страны, они были теми людьми, что взяли меня под свою опеку и научили безоговорочной субординации. Если не считать этого, то мы все были более или менее равны. Мы были почти как настоящая семья, живущая в одном доме, обедающая в одной столовой, помогающая друг другу с учебой, проводящая свободное время за играми и пением национальных гимнов, и конечно же фехтованием. Фехтование было не просто видом спорта, это было скорее традицией, старейшей и самой почитаемой, которая должна была сблизить нас, как братьев, и научить храбрости, ловкости, бесстрашию и гордости. Потому-то мы и не закрывали наши лица, так как смеяться в лицо опасности и позволять противнику нанести удар вместо того, чтобы отстраниться от сабли, с клинком острее чем опасная бритва, вот что делало из мальчишек настоящих мужчин. Мне сначала было страшно позволить себя ранить. Я был очень хорошим фехтовальщиком, и даже больше. Один из моих старших братьев, тот, что решил учить меня лично после того, как наблюдал за некоторыми из моих дуэлей, хлопал меня по спине каждый раз и говорил: - Хорош ты, дьявол! Только вот ты так хорош из-за твоего страха. А так не пойдет. Я сначала не понимал, что он имел в виду, пока в один прекрасный день, во время нашей очередной тренировки, он не взял саблю из моей руки и не приказал стоять и не дергаться, что бы он ни делал. Я послушно стоял не шевелясь, когда он поднес саблю к моим глазам, к носу, тронул шею её концом... Но когда он сделал первый взмах, я невольно отдернул голову назад. - Вот видишь? Ты боишься клинка. Это единственная причина, почему ты так неуязвим, потому что ты готов сделать все, чтобы только защитить себя. А я не хочу, чтобы ты защищался. Только слабые защищаются. Я хочу, чтобы ты нападал, и нападал безо всякого страха. Ты не можешь бояться маленького пореза. Нельзя выиграть битву без единой царапины, и я хочу чтобы ты это понял уже сейчас, когда ты еще молод. Пока я стоял перед ним, стыдясь признать собственную слабость, он вынул рубашку из штанов и задрал её до шеи, обнажив уродливый шрам на правой стороне груди, один из многих, исполосовавших его лицо и тело тонкой сеткой. - Британец напорол меня на свой штык во время контр-атаки. Знаешь, что я сделал в ответ? Собрался с силами, пнул его в живот, выдернул чертов штык из груди, заколол его им же и бросил все-таки гранату под танк. Я очнулся в полевом госпитале похожий на египетскую мумию, но суть в том, что я не побежал. Не дернул назад к траншеям, не стал звать мамочку или поднимать руки вверх, моля о пощаде. Я дрался, и плевать было, умру я или нет, если только я погибну с раной в груди, а не спине, как у последнего дезертира и труса. Так что стой, как мужчина, и не смей дернуться! Я до сих пор помню, как уперся ногами в пол и вжал язык в плотно стиснутые зубы, с ужасом наблюдая, как он медленно поднимает клинок к моему лицу. Он смотрел мне неотрывно в глаза, и я сделал над собой усилие, чтобы выдержать его взгляд. Нас было всего двое в спортзале, где он меня учил, и дернись я опять, никто бы этого не увидел. Только я и моя совесть назвали бы меня жалким трусом. Он держал саблю твердой рукой, затем взмахнул запястьем с привычной легкостью, и метал последовал за ним по намеченной траектории. Я даже смог побороть инстинкт зажмурить глаза при виде приближающегося лезвия, только едва моргнул в тот момент, как клинок рассек кожу на виске, пройдя сквозь нее, как сквозь масло, почти безболезненно. Я уже облегченно смеялся, когда он бросил мне свой носовой платок. - И все? - Все. Это все, чего ты так боялся. Он вернул мне мою саблю. - Запомни, Эрнст, весь страх только у тебя в голове. Избавишься от него - станешь по-настоящему неуязвимым. И я стал. После той ночи некоторые из моих братьев отказывались сражаться со мной на дуэли, потому как я был достаточно ненормальным - или пьяным - чтобы смеяться, намеренно опуская саблю, в то время как любой нормальный человек сделал бы обратное. А во время своих первых летних каникул, как только я вернулся в Линц, моя мать вскрикнула в ужасе, закрыв рот дрожащей ладонью, при виде последствий тех дуэлей. Ничто, даже мои уверения в том, как студенты, которые не принадлежали к братству, но всё равно хотели впечатлить своих подруг, платили парикмахерам, чтобы те сделали им порезы, похожие на фехтовальные шрамы, не возымели никакого действия. Два года спустя она стала понемногу привыкать к моим шрамам, но всё равно не упускала возможности смахнуть слезу и упрекнуть меня в том, что "изуродовал" себе такое "хорошенькое личико." Не думаю, что ей было бы такое же дело, если бы Вернер или Роланд сделали то же самое, но, наверное потому как я был её любимчиком, её отношение ко мне было совсем другим. Этим летом однако, мама встретила меня с озабоченным лицом, вместо всегда сияющего при виде любимого сына, с каким она раньше меня встречала. - Эрни, папа сильно болеет, - сообщила она с порога, обнимая меня и покрывая мое лицо поцелуями. - Он, конечно, делает вид, что это все ничего, но я-то знаю, что это его старые раны дают о себе знать. Их же так никогда нормально не вылечили. Она начала перечислять все случаи, когда ему пришлось пропустить работу из-за его здоровья, и я начал понимать, что может дело было более серьезным, чем я сам хотел признать в течение последнего года, считая материнскую озабоченность, которую она высказывала в письмах, проявлением типичной мнительной женской натуры. - Боюсь, ему и вовсе прийдется оставить практику, если так и дальше будет продолжаться, - заключила она с тяжким вздохом, едва сдерживая слезы. - Что ж, это... печально, - сказал я, пряча глаза. Я уже знал, к чему она ведет: к той же просьбе, которую она продолжала повторять в каждом письме, а именно о моем переводе на факультет юриспруденции с целью затем заняться отцовской практикой, если его здоровье не позволит ему больше работать в конторе. Я даже выразить не мог, насколько я терпеть не мог юриспруденцию и какой скучной я находил данную профессию, и как такое вот будущее было крайне нежелательным в моих глазах. - Эрни, сынок, послушай маму. - Мама, прошу тебя, я уже знаю, к чему ты клонишь, пожалуйста, не начинай, - начал упрашивать я, и вовсе закрыв глаза рукой, с измученным выражением на лице. Она прекрасно знала, что Австрия была страной без единой возможности на самореализацию, по крайней мере в ближайшем обозримом будущем, и что уехать из страны было моей давней мечтой еще со старших классов школы; однако, даже если моя мать всегда позволяла мне делать все, чего моя душа ни пожелает, в этот раз она наотрез отказалась меня слушать. - Эрнст, ты - наш старший сын. Если, не приведи Бог, что-то случится с твоим отцом, ты должен унаследовать его адвокатскую практику. Я знаю, что ты не очень-то любишь эту профессию, но боюсь, в данном случае у нас не остается иного выбора. Твоего отца это убьет, если ты не поможешь ему, и он и вовсе потеряет контору. Умоляю тебя, сынок, будь благоразумен, помоги ему, когда он так в тебе нуждается. Ты же знаешь, какой он, никогда сам не попросит, слишком уж гордый, как и его отец был! - Мама слабо мне улыбнулась, подвинула стул ближе к моему и взяла мои руки в свои. - Ты сделаешь это для нас? - Но я же уже на третьем курсе... Я так потеряю целых два года, все зря... - я попытался принести последний довод в свою пользу, в надежде, что матери станет меня жалко, как это всегда происходило в подобных случаях, и она оставит меня в покое. Вместо этого она сделала самое ужасное, что только могла - она расплакалась. - Эрни, ты думаешь, у меня сердце кровью не обливается, просить тебя об этом? Я и так старалась ничего не говорить в последних письмах, только чтобы тебя не расстраивать... Папино здоровье намного хуже, чем я тебе рассказывала. Его даже в больницу отправляли несколько раз из-за тех осколков, что продолжают перемещаться у него в груди... Врачи говорят, что если один из этих осколков заденет одну из артерий, он умрет! Они даже прооперировать его не могут, потому как осколков слишком уж много и они настолько мелкие, что им пришлось бы всю грудь ему искромсать. Я так боюсь, что что-то случится с ним... Но всё же старалась сильно тебя не пугать. Я хочу только самого лучшего для тебя, сынок. Ты же знаешь, как я тебя люблю! Ты всегда был мне дороже самой жизни, Эрни. Ты знаешь, что я чуть не умерла, принося тебя в этот мир? Но я сказала тогда доктору, не беспокойтесь обо мне, спасите только моего драгоценного малыша, только его... - Мама! Это уже просто не честно! Ты меня шантажируешь! - простонал я и спрятался лицом на столе, закрыв голову обеими руками. Она знала, что я и так-то не мог выносить её слез, но это было уже последней каплей, её слова, что она произнесла только чтобы вызвать во мне еще больше вины, чем я уже испытывал, за то, что был безответственным сыном, который наконец-то обрел свободу и впервые в жизни наслаждался собой, как и любой нормальный молодой человек в моем возрасте. - Нет, вовсе нет, прости меня, - тихо сказала она и заставила себя собраться. Я почувствовал её руки поверх моих, когда она начала гладить мою голову. - Ну прости меня, я только сказала это, потому что хочу, чтобы ты знал, как сильно я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты был счастлив, сынок. Ты никогда не поступишь неверно в моих глазах. Ты абсолютно прав, я не имела права тебя об этом просить, это было нечестно по отношению к тебе. Делай, что тебе по душе в жизни; если хочешь путешествовать - я буду только рада и все пойму и всегда тебя поддержу. Мы попросим Вернера поступить на юридический факультет. Мы что-нибудь придумаем. Я никогда себе не прощу, если я стану причиной того, что ты станешь чем-то, что ты так ненавидишь. Я поднял голову и взглянул в её любящие глаза. Моя мать была единственной женщиной, которая знала, как контролировать меня через самую большую власть, что она имела - её любовь. Там, где все мольбы, просьбы, слезы и упреки были оставлены без ответа в течение целого года и даже нашего настоящего разговора, её материнская, всепрощающая любовь сделала свое дело. Она благословила меня быть свободным, но я вдруг не смог найти в себе сил отказать ей, когда она так во мне нуждалась. Я бросил последний взгляд в окно, как будто это было стекло, что отделяло меня от той жизни, что я так отчаянно желал и которая никогда не станет реальностью, затем взглянул снова на мать и поцеловал её в лоб. - Я завтра же пошлю письмо декану, с просьбой перевести меня на факультет юриспруденции. А еще одно братьям в Арминию. Я уверен, что с их влиянием, дело будет решено уже к сентябрю. Её благодарная улыбка и обожание, с которым она на меня тогда посмотрела, почти что стоили того. Я погладил её спину когда она обняла меня за шею. - Не волнуйся ни о чём, мама. Я обо всем позабочусь.