The Austrian

Nuremberg prison, January 1946 - Все заботятся о том, чтобы их камеры были в пристойном виде, кроме вас, герр Риббентроп. Подметая пол камеры веником, который охранники предоставляли нам для уборки дважды в неделю, я не мог не улыбнуться уже слишком знакомым упрекам в сторону бывшего министра иностранных дел; хотя, упреки эти, нужно заметить, обычно абсолютно ни к чему не приводили. Страдая от сильной бессонницы и спя всего по три или четыре часа в сутки, Риббентроп, казалось, научился совершенно игнорировать все происходящее вокруг: судебные слушания, охрану, тюрьму - и закрывался ото всех в свое собственном мире, куда никому не было доступа. Хронический недосып нарисовал темные полумесяцы у него под глазами, и я сам не раз ловил его на том, как он бесстыдно дремал во время слушаний. Когда один из американских обвинителей гавкал что-то уж слишком громко, Риббентроп просыпался и медленно обводил зал суда своими блеклыми глазами, хмурясь, как будто бы пытаясь вспомнить, где он был и почему. А как только печальная реальность снова поглощала его, он только тихо вздыхал и снова закрывал глаза. Я слушал, как оба психиатра вместе с охранниками пытались убедить Риббентропа хотя бы заправить кровать и подобрать скомканную бумагу, которая, судя по их ремаркам, уже покрывала ровным слоем пол его камеры; однако, вместо того, чтобы убрать её, он только ходил взад-вперед, пиная бумажные шарики со своего пути, и невнятно бормотал что-то себе под нос. - Мистер Риббентроп. - Я узнал мягкий голос доктора Гольденсона. - Ну нельзя же жить в таком беспорядке. Прошу вас, хоть бумагу подберите. - Оставьте меня все в покое! - Риббентроп крикнул в ответ с возмущением, с каким привык кричать на своих несчастных адъютантов когда еще был министром, в тех случаях если они имели несчастье побеспокоить его посреди какого-то важного дела. Охранник, что был приставлен к моей камере, облокотился на открытое окошко в двери, повернул голову в мою сторону, улыбаясь и кивая в сторону камеры Риббентропа. - Он всегда был такой? Даже когда занимал позицию в офисе? - спросил он по-немецки. В первое время, когда его только приписали к моей камере, мы общались на английском, но вскоре он начал постепенно преодолевать свое ко мне недоверие, не чувствуя никакой враждебности с моей стороны, и даже попросил говорить с ним по-немецки и поправлять там, где он будет делать ошибки. Говорил он, впрочем, весьма неплохо, хотя и с сильным американским акцентом. - Иногда, - ответил я со смешком. Закончив подметать пол, я протянул руку за совком. Мой охранник вручил его мне через окошко и снова оперся на него, наблюдая, как я сметаю пыль. - Я слышал, что вроде как Гитлер вас хотел назначить на его пост, потому что... Ну, вы понимаете... - он снова махнул головой в сторону камеры бывшего министра. - У него с головой стало не в порядке. Я отнес совок к туалету и сбросил пыль и песок в воду, после чего вернул ему совок и веник. - С головой у него все в порядке. Он просто изможден и из-за этого жутко раздражителен, - мягко объяснил я. - Он всегда страдал от хронической бессонницы и ложился спать только в три, а то и четыре часа утра. Даже в министерстве все знали, что раньше одиннадцати на работу его можно было не ждать. Но тем не менее, это правда. Гитлер действительно хотел назначить меня на его пост, со временем. Я сел за стол и занялся подготовкой документов для суда, в то время как мой охранник продолжил слушать непрекращающийся спор между доктором Гольденсоном и фон Риббентропом. Минуту спустя он снова повернулся ко мне, улыбаясь. - Я думаю, из вас вышел бы хороший министр. Лучше, чем этот, по крайней мере. - Почему ты так думаешь? - я смущенно улыбнулся в ответ, подняв голову от бумаг. - Я не знаю, - он пожал плечами с типичной американской прямолинейностью. - Просто мне так кажется. Вы хотя бы ведете себя, как нормальный человек. Вы любите шутить, вы улыбаетесь все время, вы... Он прервал себя на полуслове, заставив меня усмехнуться. - Ну давай уже, напомни мне о том, как я постоянно плачу. Я взглянул на него с наигранным упреком, но он только заулыбался еще шире. - Я это не в том смысле хотел сказать, - он поспешил уверить меня. - Да знаю я. Я просто шучу над тобой. Ты же сам сказал, что я люблю шутки. - А у меня шоколад есть, - вдруг сказал он. - Мои родители прислали из Алабамы. Хотите? Не дожидаясь моего ответа, молодой охранник просунул руку через окошко, протягивая мне полную шоколадную плитку. - А ты сам что, не хочешь? - изумился я. Я не только не видел шоколада за последний год; это было невообразимой редкостью здесь, в разбомбленном Нюрнберге, где даже картофельный суп считался деликатесом. Потому-то я и не осмелился взять плитку у него из рук и просто сидел на стуле и смотрел на него. - Нет, я не люблю шоколад. Берите, пока остальные заняты просмотром диспутов на другой стороне коридора. А то они в миг сцапают. - Он слегка помахал плиткой в воздухе, делая знак, чтобы я забрал её у него. Я наконец очнулся от своего удивления, быстро встал и взял плитку у него из рук. - Спасибо. - Пожалуйста. - Он снова по-доброму мне улыбнулся. Я почему-то был уверен, что он дал мне её не потому, что не любил шоколад, а потому, что ему стало меня жаль, и это было единственным способом, каким он мог выразить свое сочувствие, не задевая мое чувство чувство собственного достоинства и не рискуя попасть в неприятности с начальством. Я открыл шоколад, невольно сглотнув при таком давно забытом аромате, разломил плитку на две части, завернул одну в фольгу, а другую в бумажную обертку и протянул вторую половину моему охраннику. - На, возьми. Я же знаю, что ты любишь шоколад. Все любят. Мне даже вдвойне приятно, что ты дал мне что-то, что сам так любишь. Он посмотрел на мое подношение с такой благодарностью, как будто это не он отдал мне плитку только минуту назад. - Спасибо. - Он осторожно взял половину плитки из моих рук, снова улыбаясь. Мы оба не знали, что сказать какое-то время, в течение которого он смущенно гладил обертку прежде чем спрятать шоколад обратно в карман. Затем он снова поднял на меня глаза. - А хотите, я вас завтра проведу мимо камеры Шпеера перед прогулкой? Он такие красивые рисунки на стенах сделал! Можем остановиться на минутку, посмотрите, если хотите. - Да, очень хочу. Я вернулся к своему столу, отломил кусочек шоколада и положил его в рот, наслаждаясь вкусом чистейшей человеческой доброты. Я никогда не думал, что мне доведется испытать это здесь, в Нюрнберге.