The Austrian

Chapter 10 Nuremberg prison, February 1946 Я перестал что-либо чувствовать, а это было совсем не хорошо. Проводя бесконечные дни и ночи в одиночестве своей камеры, я постепенно начал привыкать к мысли, что это вполне возможно был последний год моей жизни, судя по тому, к чему всё так неумолимо шло. Я ненавидел зал суда еще больше, чем мою камеру, потому как с каждым новым документальным фильмом, что нам показывали, с каждой заново приведенной статистикой, с каждым новым документом и свидетелем, мы вынуждены были наконец взглянуть в глаза тому чудовищу, что сами же когда-то создали. Пригибая голову все ниже под тяжким грузом вины, бросаемой в наши лица день ото дня, многие стали прятаться за темными стеклами очков или же попросту закрывали глаза на то, что мы такое сотворили, притворяясь спящими или погружаясь в свои бумаги, все, что угодно, лишь бы избежать взгляда еще одного свидетеля и не слушать ужасающих историй о том, как им раз и навсегда поломали и изуродовали жизнь. Как мы поломали им жизнь. Ну и как нам было теперь смотреть им в глаза? Даже Геринг, единственный из нас, кто все еще открыто возражал обвинению и все еще сохранял достоинство бывшего рейхсмаршала, не мог заставить себя смотреть тем людям в глаза. Было так легко решать их судьбы, когда они были всего лишь ничего не значащими цифрами на бумаге, представленной нам на подпись одним из адъютантов. А сейчас вот на нас смотрели настоящие, живые люди, с разбитыми жизнями, загубленными семьями и воспоминаниями, которые будут преследовать их до конца жизни в ночных кошмарах. Я понемногу начал даже приветствовать мысли о близящемся конце. Все это было все труднее и труднее выносить. Но затем внезапный сон, неожиданный и разбередивший всю душу, вдруг прорывался сквозь серую мглу реальности и снова наводнял глаза солеными слезами. Как только я просыпался и видел гнилью изъеденный потолок вместо чистейшего синего неба и ослепляющих своей белизной Альп, где она была со мной во сне, тогда уже ненавистное, но такое необъяснимо животное желание жить, только чтобы увидеть все это еще раз вместе с ней, раскалывало лед забвения, в которое я так тщательно заворачивал сердце день за днем, заставляя себя забыть каково это, вообще хоть что-либо чувствовать, чтобы просто быть мертвым внутри, и вот я уже стискивал подушку в кулаках и кричал в нее от отчаяния, что этот проклятый тысячу раз сон, приносил. Такой вот сон приснился мне снова несколько ночей назад, и я не смог заставить себя унять слезы даже когда мой охранник, который похоже больше не мог выносить моих едва сдерживаемых рыданий, открыл дверь в мою камеру и спросил тихим, сочувственным голосом, не нужно ли мне чего. Должно быть, голос мой звучал уж слишком душераздирающе той ночью, если даже военная полиция начала меня жалеть. Они хотя бы не начали надо мной после этого издеваться, и за одно это я уже был им безмерно благодарен; но доктору Гилберту всё равно доложили. Я отмахнулся от всех его расспросов, но он тем не менее не упустил шанса рассказать все агенту Фостеру во время его очередного визита, "выражая свое беспокойство за мое психическое состояние." Не было ему никакого дела до моего психического состояния, в отличие, правда, от американца, который сразу же спросил меня о том, что у меня такое произошло, как только мы ступили на задний двор тюрьмы. - Да все у меня нормально, - заверил я его с улыбкой, которая, судя по его взгляду, вышла уж чересчур вымученной. - Просто скучаю по дому и по семье, вот и все. Я был рад, что он не спросил, какую семью я имел в виду. Хотя, с другой стороны, я с такой маниакальной одержимостью всегда расспрашивал его об Аннализе и нашем сыне, что он скорее всего и так все понял. - Вам дают достаточно еды? - он решил сменить тему, оглядывая меня исподлобья. - Да. - Сколько вы сейчас весите? - Я не знаю. - Я безразлично пожал плечами. - Сколько вы весили до ареста? - Чуть больше ста килограмм. - Вы не выглядите ни на грамм тяжелее восьмидесяти, - заметил он. Я снова пожал плечами. Мой вес сейчас меня интересовал меньше всего, и я, по правде говоря, никак не мог взять в толк, почему это так беспокоило американца. - Я не хочу, чтобы вы себя насмерть голодом заморили, - сказал агент Фостер, как будто прочитав мои мысли. - Я премного наслышан о голодовке, что вы устроили в лагере, куда вас бросило австрийское правительство за принадлежность к нелегальным СС. Надеюсь, вы ничего такого сейчас не замышляете. Я невольно улыбнулся, вспоминая события, произошедшие больше десяти лет назад. - Нет, агент, не замышляю. Голодовка. - Я снова усмехнулся. - Тогда мне было ради чего сражаться и жить... А сейчас... Ничего не осталось больше. Он вдруг остановился и глянул мне прямо в глаза. - Вы же не думаете снова о самоубийстве? - А как бы я это сделал? - Я даже рассмеялся и затем грустно покачал головой. - Нам запрещено иметь что-либо острое, колющее или режущее, что-либо, чем мы могли бы себя задушить, даже шнурки. Они выдают нам наши галстуки непосредственно перед входом в зал суда; а ночью нас заставляют спать исключительно на спине с обеими руками поверх одеяла и с открытым окошком в двери, чтобы военная полиция постоянно могла видеть, что мы делаем. Единственное, что остается, так это утопиться в унитазе, но это уж слишком унизительно, да и противно тоже. Так что прийдется мне подождать, пока меня повесят в более цивилизованной манере. Американец осуждающе на меня посмотрел, и я невольно почувствовал укол совести за то, что портил нашу встречу, которую сам с таким нетерпением ждал. Я извинился и добавил, на этот раз уже без сарказма: - Я не ем иногда просто потому, что не могу себя заставить. Это защитная реакция организма, я полагаю, или как там это называют психиатры. Я не нарочно это делаю, правда. Я просто не могу... - Давно у вас это? - Я был даже рад, что он снова говорил тоном доктора, а не обиженного друга. - Отсутствие аппетита в стрессовой ситуации, я имею в виду? - Иногда такое случалось. В основном, я всегда справлялся со стрессом немного другим способом. - Скуривая по две пачки сигарет и напиваясь до беспамятства? - Как вы, американцы, это называете? "В точку"? - я улыбнулся. - "В точку," все верно. - Американец тоже не смог сдержать улыбки. - Когда вы начали регулярно пить? Я подумал какое-то время над его вопросом, хотя и знал точный на него ответ. - Я начал пить еще в университете, но это было скорее так, за компанию. Я прекратил, как только начал работать в конторе моего отца в Линце. Я начал по-настоящему пить, когда вступил в СС. И женился. Это все произошло примерно в одно время, и одно стало причиной другого, по правде говоря. - Хотите рассказать мне об этом? - О моем браке или об СС? - Давайте начнем с СС. Как вы вообще-то там оказались? Вы же ничего общего не имели с армией, насколько я помню. - Это... одно из тех интересных событий, что связывают всю мою жизнь в одну сложную и крайне запутанную паутину, агент Фостер, - начал я, мягко усмехнувшись. - Видите ли, мне так всегда везло со всеми этими людьми или событиями, которые случались абсолютно вне моего контроля, но только недавно я понял, что повезло мне, как говорят, как утопленнику. Если бы только одно из этих событий не произошло, если бы я упустил всего одну встречу, если бы сел не на тот поезд, я мог бы и не быть сейчас здесь с вами, агент Фостер. Я мог бы быть одним из обычных немецких беженцев на пути в Америку... Или хотя бы одним из военнопленных, в худшем случае. Но, как я уже сказал, мне всегда невероятно везло. Зепп Дитрих пригласил меня вступить в ряды СС, лично. Кто еще может таким похвастаться? - Йозеф "Зепп" Дитрих? Обергруппенфюрер СС? Тот, кто практически основал его? - Да. Он самый. - Я взглянул на скорбное небо цвета грязной стали, на серый снег под ногами и втянул полную грудь сырого, колючего воздуха, вспоминая тот роковой день. - Я действительно не имел ничего общего с армией до встречи с ним, тут вы абсолютно правы. Единственной причиной, по которой я вообще оказался на том митинге НСДАП было то, что я вступил в партию в 1929, сразу после обвала валютного рынка на Уолл Стрит. Я знаю, что вам сильно досталось там, в Штатах, но не забывайте, что согласно Версальскому договору, мы все еще должны были платить репарации всем союзникам, и это был ваш американский залог, что держал нас хоть как-то на плаву. И тут вы начинаете требовать, чтобы мы немедленно выплатили его и в полном размере. Знаете, что мы тогда говорили, в двадцать девятом? Когда Америка просто чихнула, Европа чуть не умерла от инфлюэнце. Нам печки приходилось топить пачками денег, потому как это было дешевле, чем покупать уголь. Инфляция была настолько высока, что цена на обычный хлеб возросла до миллионов шиллингов в Австрии и рейхсмарок в Веймарской республике. Я вступил в НСДАП потому, что им было что предложить людям, и потому, что они хотели объединить Германию и Австрию. Они обещали работу, еду и единство, а это было все, чего мы тогда хотели. И не думайте даже, что они говорили хоть что-то об уничтожении евреев тогда. Гитлер никогда не скрывал своего антисемитизма, но он был достаточно сообразителен, чтобы держать рот на замке до тридцать пятого, когда он уже в открытую объявил о Нюрнбергских расовых законах. Партия ничего криминального не предлагала в 1929, уж поверьте. - Охотно верю, доктор. Сильно сомневаюсь, что все эти люди так легко за ними последовали бы, если бы они что-то подобное предлагали. - Вы правы. Не последовали бы. Многие до сих пор не могут принять правду о концентрационных лагерях. Вы слышали, что некоторые говорят о тех фильмах, что вы сейчас везде показываете? - Что мы их сняли в Голливуде? - Именно. - Я покачал головой вместе с ним. - Трудно принять правду о том, что лидеры, в которых они так свято верили, совершали что-то настолько ужасающее. Хотя, я отхожу от темы. Простите уж, агент Фостер, у меня это стало своего рода привычкой - защищаться ото всего, в чем меня постоянно обвиняют, хоть я и стараюсь заставить себя понять и принять свою вину. Но на сей раз, я говорю чистейшую правду: я присоединился к партии только потому, что у них тогда были только благородные цели. И, как член партии, я обязан был посещать хотя бы самые значительные митинги и собрания, особенно если на них присутствовали мюнхенские или берлинские лидеры. В тот день мы пошли на одно из таких собраний вместе с парой моих товарищей, и так получилось, что кто-то из них раздобыл места во второй ряд. Он заметил меня после собрания, Зепп Дитрих, и махнул рукой, подзывая меня к себе. Я много о нем слышал естественно, и обернулся, как идиот, думая, что это он кого-то другого зовет, потому что ну никак не могло быть, чтобы такой известный офицер вдруг захотел о чем-то со мной толковать. Но он улыбнулся и указал на меня, говоря: "Да нет же, ты! Я к тебе обращаюсь! Ну-ка, подойди поближе, хочу поговорить с тобой." Я подошел к нему и отдал честь зачем-то... Он был таким величавым, таким важным в своей униформе со всеми наградами, и я так и стоял, чуть ли не в священном ужасе каком-то перед ним. У него была очень сильная аура, даже не могу объяснить... Он дал мне свою руку, и я пожал её, не веря до конца в происходящее. Его окружали его СС, и я чувствовал себя жутко неловко и совсем не на своем месте. Он начал спрашивать меня о себе, мое имя, сколько мне было лет, почему я вступил в партию, где я работал... Он очень обрадовался, когда услышал, что я был доктором юриспруденции, и совсем просиял, когда я сказал, что я закончил учебу и получил докторскую степень всего за четыре коротких года. "Ты - очень смышленый молодой человек," сказал он мне. "Нам такие люди нужны. Как ты смотришь на то, чтобы присоединиться к СС?" Я думал, что мне все это снится. Зепп Дитрих, сам лично, пригласил меня вступить в его знаменитые, элитные СС! Да вы хоть знаете, что туда почти невозможно было попасть? Не только кандидату нужно было доказать свое арийское происхождение аж до 1750 года, но также мы должны были быть выше ста восьмидесяти сантиметров, без наследственных или умственных заболеваний в семье, в превосходной физической форме... Даже если у вас в зубе была бы всего одна пломба, вас бы уже не взяли, вы представляете? - Вам тоже пришлось проходить полное медицинское обследование или же его слова было достаточно? - О да, нам всем пришлось его проходить, без исключений. Он нас всего лишь рекомендовал, но мы тем не менее должны были всё же пройти весь процесс от начала и до конца. - А это не было для вас немного... унизительно? - агент Фостер поинтересовался, пряча улыбку. - Унизительно? - рассмеялся я. - Не более унизительно, чем для вас сходить к обычному врачу на обследование. Мы не считали это чем-то из ряда вон выходящим. Все через это проходили. - Так вы оказались в рядах СС только потому, что Зепп Дитрих заметил вас по чистейшему совпадению? - Верьте или нет. - Я снова рассмеялся. - Теперь понимаете, что я имел в виду, когда сказал, что мне везло, как утопленнику? Я попросту не мог отклонить его предложение. А после того дня все изменилось.