The Austrian

The Weimar Republic - Austria, September 1931 После того дня все изменилось. Дня, когда мне выдали новую униформу, рационную карточку и приняли мою клятву верности. Было что-то невероятно волнующее, пугающее, священное и загадочное в самом ритуале посвящения, когда нас, новых членов элитных СС, тщательно отобранных нашими лидерами, построили на плацу перед верховным зданием СС, ярко освящённым огнями сотен факелов, и когда к нам обратились сам Рейхсфюрер СС Гиммлер и Зепп Дитрих - наши новые хозяева. Но не им мы принесли той ночью священную клятву верности, а нашему новому верховному лидеру, кого мы боялись и чтили, как какую-то высшую силу, посланную самим Богом на землю, чтобы возродить Германию, как Финикса, из пепла унижения и отчаяния - это Адольфу Гитлеру мы поклялись в ту ночь посвятить свои жизни, и принести их в жертву ради него, если бы это потребовалось. Лидер нашей роты вызывал нас по двое, потому как только двое могли принести клятву одновременно, совсем не как в прежние времена, когда главнокомандующие принимали присягу сразу чуть ли не у целого полка. Это тоже делалось с определенной целью: нас было еще очень мало, избранных служить самому фюреру, и наши командиры сделали так, чтобы мы поняли и оценили величайшее доверие, оказанное нам. Первые СС были сформированы в 1925; мой же номер был всего 13039. Всего чуть больше тринадцати тысяч были признаны достойными быть принятыми в ряды одетых сплошь в черное СС, в течение шести лет. Сияющая улыбка переполняющей меня гордости от того, что я стал частью чего-то настолько грандиозного, не покидала моего лица все то время, пока Рейхсфюрер произносил вступительную речь. Дома, в Австрии, мы довольствовались только слухами о них, читали о них, но они тем не менее всегда оставались чем-то таким же загадочным, как мифический Атлантис для нас - элитный режимент, подчинявшийся непосредственно Адольфу Гитлеру. Когда наконец назвали мое имя, вместе с моим новым товарищем, мы выступили вперед и заняли позиции друг напротив друга, перед лидером нашего режимента, который держал сложенный флаг с кроваво-красной в свете факелов свастикой, и огонь от новой, только что зародившейся во мне слепой преданности отразился и в его глазах. С благоговением мы дотронулись одной рукой до священного флага, подняли правую вверх, и принесли клятву, которая навеки связывала нас абсолютной верностью нашему фюреру, Адольфу Гитлеру, и нарушение которой каралось смертью. Мы поклялись защищать и последовать за ним даже в небытие, и многие из нас впоследствии там и сгинули. - Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, как лидеру Германского Рейха, в верности и храбрости. Я клянусь тебе и лидерам, что ты назначил для меня, абсолютной верности до самой смерти. Да поможет мне Бог, - наши голоса закончили в унисон, сверкающие глаза смотрят друг в друга как на новообретенную семью. Да, после того дня все изменилось. Мелита - моя подруга, поверенная и любовница, которая наотрез отказалась когда-либо выходить замуж, чтобы не привязывать себя к кухне, детям и "прислуживать какому-то недоноску," как она это называла, встречалась со мной когда я не был занят работой в конторе отца или не ездил в Германию по своим новым делам. Она закончила свой медицинский факультет и теперь работала единственной женщиной-психиатром в Линце, мечтая о временах, когда Германия и Австрия наконец воссоединятся, чтобы начать работать там. Членом партии она стала еще раньше меня. Мелита со своей обычной игривой ухмылкой наблюдала, как я примерял новую форму перед зеркалом квартиры, что я недавно начал снимать. - Как же тебе идет, с ума можно сойти! Все девчонки должно быть так к тебе на шею и вешаются. - Немецкие девчонки, - улыбнулся я в ответ. - Это все еще незаконно, носить эту форму в Австрии. - А жаль. - Она встала с софы и подошла ко мне, обнимая меня сзади и прижимаясь виском в моему плечу. - Я бы была не против, если бы такие красавчики, как ты, расхаживали везде в форме. - Я даже не сомневаюсь! - Я рассмеялся. У нас с Мелитой были довольно странные отношения: мы могли не видеться по несколько месяцев, а затем случайно столкнуться на улице, зайти выпить кофе, и уже час спустя валяться в кровати, как если бы никогда не расставались. Затем, мы целовали друг друга в щеку, махали на прощание и забывали о существовании друг друга до следующей встречи или телефонного звонка. Иногда я звонил ей, когда меня что-то начинало беспокоить, и она всегда внимательно меня выслушивала, пусть даже и была в тот момент чем-то занята, и всегда помогала мне с советом. Иногда, правда, весь совет заключался в том, чтобы прекратить канючить и вести себя, как нормальному мужику, а не избалованной прусской аристократке. Уж не знаю, почему именно прусской, но это было одно из её любимых выражений, которое всегда меня смешило и подбадривало несмотря на то, что меня там раньше такое тревожило. У Мелиты были свои любовники, у меня свои подружки, и мы частенько обсуждали новую пассию безо всякой ревности, таким же отвлеченным тоном, каким мы обсуждали политику. Мы никогда не были влюблены друг в друга, Мелита и я, но как ни странно, между нами была настолько необъяснимая близость, которую я так искал в других женщинах и так и не мог найти, пока не встретил мою Аннализу. Однако, тогда еще было слишком рано о ней говорить. В тридцать первом она была еще совсем ребенком, маленькой, одиннадцатилетней девочкой с белокурыми хвостиками и любимой куклой под мышкой, а потому встреть я её тогда, вряд ли она произвела бы на меня такое же впечатление, как восемь лет спустя. В тридцать первом Мелита была моим единственным настоящим другом. Она наклонила голову, разглядывая мою кобуру, затем открыла её и любопытно заглянула внутрь. - У тебя даже пистолет есть! - Давно уже. Только ты не там смотришь. - Я подмигнул её отражению в зеркале и переместил её руку с кобуры совсем на другое место. - Боже, я сотворила монстра! - Мелита захихикала и начала расстёгивать мой ремень. Ей всегда нравились мои грязные шутки, и моя новая форма. Час спустя я аккуратно сложил свою форму и убрал её в маленький чемодан, уже переодевшись в свой обычный костюм. Мелита, все еще лежащая в постели едва прикрывшись покрывалом, лениво за мной наблюдала, опираясь головой на руку. - Идешь обратно в контору? - Нет, у меня... Одна встреча назначена. - Может, свидание, а не встреча? Я сощурил глаза в ответ, но не выдержал и расхохотался. Мелите было невозможно соврать: она знала меня лучше, чем я сам. Да и к тому же, я был ужасным лжецом. - Ну хорошо, свидание. - Какой же ты кобель, - она усмехнулась почти ласково. - Нет, не такое свидание, как ты подумала. Я с ней не сплю. - Как? - Мелита наигранно изумленно распахнула глаза. - Впервые от тебя такое слышу! И почему нет? - Мы в основном просто говорим о том, о сём. Мы говорим о политике, у нас общие интересы... И она помогает мне печатать документы для суда, вот я и приглашаю её время от времени в кафе. Вот и все. - Все ясно. Как её зовут? - Элизабет. Лизель. - Хорошенькая? - Не такая хорошенькая, как ты. - Я подошел к ней, поцеловал её в губы, напомнил ей запереть дверь ключом, что я ей дал, обещал позвонить на выходных и пошел на встречу с Лизель. Лизель была дочерью успешного торговца, и мы познакомились через общих друзей год назад. Она была симпатичной девушкой, не сногсшибательной красавицей правда, но со свежим, открытым лицом, светлыми волосами и всегда в хорошем настроении. Она тоже была членом партии, и всегда отзывалась о фюрере с обожанием, особенно после того, как я пригласил её с собой в Мюнхен на одно из собраний. Там-то мы и увидели его впервые живьем, и именно тот день связал нас чем-то, что продолжало держать нас вместе, несмотря ни на что. Много раз до этого я слышал, как он говорил, но это было по радио, а потому я никак не ожидал такого впечатления, какое он на меня тогда произвел, и не только на меня, но на каждого человека в толпе, когда он обратился к нам живьем. Лизель и я сидели в тишине, в ожидании момента когда он наконец займет свое место у трибуны в зале, наполненном до предела настолько, что люди даже теснились в проходах и вдоль стен. Он был неожиданно тих. Вначале он не произнес ни слова в течение первых трех или четырех минут, пока мы с замиранием сердца наблюдали за каждым его незначительным движением: вот он сложил руки за спиной, прочистил горло, поднял свои пронизывающие глаза к сидящем в зале и окинул их тщательным взглядом, вот он снова перебрал бумаги, лежащие перед ним, будто решая с чего начать. Мне сначала это показалось крайне странным, и я невольно задумался, а не боялся ли он потерять наше внимание? Неужели это была неуверенность? Пытался ли он собраться с мыслями? Но как только он поднял на нас свой тяжелый взгляд, как будто видя сразу всех и каждого, я понял, какой эффект имела эта нарочно выдержанная пауза. Тишина была настолько совершенной и ничем не нарушаемой, будто мы были набедокурившими школьниками, которых посетил сам директор. Да, в тот момент мы его боялись. Никто не смел сказать ни слова, или даже вздохнуть слишком громко. Нет, в нем точно не было даже тени неуверенности; он прекрасно знал, что он владел нашим безраздельным вниманием, что мы были все его, что он держал нас всех в кулаке еще до того, как начал говорить. Когда же наконец он обратился к нам, тихо и почти что с любовью, мы все единодушно выдохнули с облегчением. Нам больше нечего было бояться, напротив, мы старались не упустить ни одного его слова, потому как как прекрасно было то, что он нам говорил! Какими чудесными словами он взывал к нам! Он назвал нас своими детьми. Он говорил, что мы дети самой великой нации в мире. Он говорил, что мы заслужили того, чтобы называться великими, чтобы нас чтили и боялись, и что он сам лично готов был вести нас к абсолютной победе. Он пообещал восстановить порядок, который так несправедливо был нарушен нашими злостными врагами, или погибнуть, пытаясь. Он сказал, что готов погибнуть за нас. Он даже не просил нас умереть за него. Он не просил ни о чём для себя лично. Он просил только, чтобы мы отдали все во имя нашей великой родины, когда мы, объединенные под одним знаменем, ведомые нашим фюрером, начнем свой путь к заслуженному величию. Он постепенно повышал свой голос, и глаза наши все больше загорались энтузиазмом, что он так легко зажег в нас. Мы уже не могли спокойно сидеть и поднялись с наших мест, один за другим, будто ведомые какой-то гипнотический силой, что заставляла наши сердца болеть от переполняемой любви к нему, нашему лидеру, кричащему, что он повергнет всех наших врагов, если только мы доверимся ему и последуем за ним. Мы тянули руки в салюте каждый раз, как он выбрасывал свою, словно пытаясь стать ближе к нему, дотронуться кончиками пальцев до его в нашем воспаленном воображении и вторить за ним как один: "Sieg Heil! Слава победе!" К концу его речи мы все были в состоянии какого-то гипнотического транса, некоторые рыдали, некоторые не могли сдержать неконтролируемого смеха в их необъяснимом счастье, некоторые же просто пялились в пространство не мигая, с глупой улыбкой, намертво приклеенной к их раскрасневшимся лицам. Это был настоящий дом для умалишенных, в котором каждый из нас счастлив был находится. Мы любили наше массовое помешательство, мы бесстыдно в нем купались, только потому, что он был с нами. Лизель схватила мою руку ледяными пальцами. Я повернул к ней голову и увидел, что она тоже смотрела безотрывно на трибуну, со слезами, льющимися из глаз, при том что она этого даже не замечала. Было в ней что-то неотразимое в тот момент, но, с другой стороны, все мне тогда казалось преисполненным смысла и неотразимым, и даже в течение нескольких последующих дней, пока отец мой наконец не встряхнул меня за плечо, отрывая меня от моих мечтаний, и припугнул, что если я сейчас же не вернусь к работе, он меня лично уволит. Я никогда не обсуждал с ним Гитлера. Хоть мой отец и поддерживал националистическое движение в целом, Гитлера он объявил фанатиком, у которого явно не все были дома, после того, как впервые услышал его речь по радио. То, что я присоединился к СС еще больше его разочаровало и отдалило от меня, но я теперь всё же был независимым человеком, который сам зарабатывал себе на жизнь, жил в своей собственной квартире и принимал свои собственные решения. Вот я и жал плечами в ответ на все его упреки и шел на очередную встречу с Лизель. С недавних пор она начала смотреть на меня с таким же обожанием, с каким раньше смотрела на портреты фюрера, и это бесконечно мне льстило. Теперь же, когда я присоединился к СС, она не переставала улыбаться мне и нахваливать меня с такой искренностью, с такой уверенностью в выбранном мной пути, что это невольно привлекало меня к ней. Мне нравилось, как она заглядывала мне в глаза и ловила каждое мое слово, как сияющая улыбка появлялась у нее на лице каждый раз, как я делал ей даже самый незначительный комплимент или шутил с ней о чем-то. Она никогда от меня ничего не требовала, казалось, что она была просто счастлива находиться рядом со мной. Она нравилась мне потому, что обожала меня вот так искренне и всецело, даже больше чем самого Гитлера.