The Austrian

Nuremberg, March 1946 - Отсюда невозможно выбраться, так что прекратите изучать стены. Я повернулся на голос за моей спиной. Похоже было, что доктор Гилберт решил сопровождать нас и во время прогулок тоже, как будто видеть его лицо в тюрьме и зале суда было недостаточно. - Я то же самое сказал вашему другу, Скорцени, как только ему оформили его бумаги, - добавил он с лёгким раздражением при отсутствии с моей стороны моих обычных саркастических ремарок. - Отто поймали? - Я нахмурился. Мой лучший друг не зря был назван самым опасным диверсантом во всем бывшем Рейхе. Его невозможно было поймать, если только... - Конечно, поймали. Знаете, в чем ваша проблема? Вы, нацисты, слишком много о себе возомнили. Вы привыкли думать, что вы какие-то сверхлюди, неуловимые для нас, "простых смертных." - Фыркнул он с издевкой. - Не так уж вы, оказывается, и неуловимы. Даже ваш хваленый глава диверсионного отряда. Взяли мы его. Я поймал себя на мысли, что уже в открытую улыбался, и отвернулся от Гилберта, чтобы тот не заметил. - Чему это вы так радуетесь? - спросил психиатр, ещё больше раздражённый моей реакцией, совсем не такой, какую он ожидал увидеть. - Ничему. Просто приятно узнать, что он жив и здоров, и тоже находится здесь. - Я постарался вложить как можно больше искренности в голос. Доктор Гилберт поизучал моё лицо ещё какое-то время, все ещё хмурясь, а затем отвернулся и пошёл разговаривать с другими, потеряв весь интерес к моему странно послушному поведению. Я поднял голову к зарешеченным тюремным окнам, стараясь угадать, в какой из камер держали Отто. В одном только Гилберт ошибался: если Отто так легко попался, то это было только потому, что он хотел попасться, по какой бы то ни было причине. Промозглая, сырая тюрьма, в которую они меня бросили, вдруг показалась местом, полным надежды.