The Austrian

Linz, January 1934 Я оглядел холодную, сырую, промозглую камеру, насквозь пропахшую плесенью и ржавчиной, в которую они меня бросили на следующий день после моей свадьбы. Не то, чтобы я этого не ожидал, но полагаю, что моя известность как негласного лидера австрийских СС, благодаря моим командирам в Мюнхене и Берлине, начала распространяться слишком быстро, чтобы люди Доллфусса перестали закрывать на это глаза. Энгельберт Доллфусс, канцлер Австрии, наложил запрет на нацистскую партию ещё в тридцать третьем, как только пришёл к власти и, вдохновлённый примером Муссолини, объявил австро-фашизм новым режимом в стране, что бы это ни значило. Ничего это, по правде говоря, для страны не значило; это было удобно только потому, что он стал хорошими друзьями с дуче, и что Доллфусс мог теперь отдыхать на его вилле со своей семьёй, вот что это значило. Проблема была в том, что он не ладил с Гитлером, потому как тот сам был австрийцем и давно уже вынашивал планы объединения обеих стран в один германский Рейх. Можно и не объяснять, что Доллфусс был более чем доволен своей позицией единоличного диктатора в своей собственной стране и не сильно оценил планы его противника, а потому и заручился поддержкой того, кто мог бы вступиться за него, если бы германский канцлер решил слишком уж агрессивно преследовать свои идеи. И вот как я, вместе с несколькими сотнями моих товарищей, и оказались между молотом и наковальней. Мы всегда были предельно осторожны, как я выяснил из предъявленных мне обвинений, заключавшихся только в том, что я являлся членом нелегальных СС и занимался "антигосударственной деятельностью." Не было у них ничего компрометирующего на нас: ни бумаг, которые мы всегда сжигали по прочтении, ни приказов из Рейха, ни денег, надёжно спрятанных в конспиративных квартирах - ровным счётом ничего. Сам будучи адвокатом и зная, что такие вот обвинения ни к чему серьёзному в принципе не могли привести, я шёл в зал суда, сопровождаемый двумя полицейскими, в довольно хорошем настроении, чтобы услышать мой приговор. - Подсудимый Эрнст Кальтенбруннер, в виду вашего членства в запрещённой нацистской партии и в целях предотвращения вашей высоко криминальной деятельности в нелегальных СС, суд приговаривает вас к шести месяцам тяжкого труда в концентрационном лагере Кайзерштайнбрух. Судья стукнул молотком, заставив меня моргнуть в искреннем изумлении. - Что?! - Воскликнул я, вырываясь из рук охранника, что пытался меня заковать в наручники. - Вы не имеете права! Я сам юрист, я знаю свои права! В целях предотвращения моей криминальной деятельности?! Как вы можете приговаривать меня за преступление, что я ещё не совершил? - Будете продолжать разговаривать со мной в таком тоне, и я приговорю вас ещё к шести месяцам за неуважение к суду, доктор Кальтенбруннер. - Судья сощурил глаза, указывая молотком в мою сторону. - Но при всём уважении, Ваша Честь! Нет такого закона! - снова запротестовал я, пока уже двое полицейских пытались совладать со мной. - Теперь есть. В следующий раз подумаете, к какой партии присоединяться, молодой человек. Увести! Да уж, теперь отсюда было не выбраться. Как Гитлер делал это в Германии, как Муссолини в Италии, Доллфусс придумывал собственные законы и приводил их в исполнение, как считал нужным. Ядовитые мысли роились у меня в голове, пока я сидел в этой чертовой промозглой камере, все ещё одетый в свадебный костюм и криво ухмылялся недавним отцовским словам. "Закончишь ты на эшафоте с твоей партией в один прекрасный день, вот увидишь!" Я, конечно, был ещё далёк от эшафота, но шесть месяцев тяжкого труда вряд ли можно было назвать швейцарским курортом. Они перевезли нас в лагерь Кайзерштайнбрух уже на следующий день и, после того, как распределили нас по баракам - они не догадались разъединить нас, СС, и просто-напросто запихали нас всех в четыре наименее заполненных - охранники сразу же погнали нас на гранитные разработки. Конечно, кто захочет терять целый рабочий день, когда ему только что доставили несколько сотен сильных, здоровых людей, которых можно уработать до смерти. Я пробормотал проклятье себе под нос и засучил рукава. Прошло уже почти десять лет с тех пор, как я перестал работать в угольной шахте и был более чем уверен, что мои дни тяжёлого физического труда были окончены. Однако, похоже, у моего собственного правительства на этот счёт были немного иные планы. - Скотина Доллфусс! - Я сплюнул на землю после первых двух часов, разглядывая мои руки, на которых уже формировались водяные мозоли. Рабочий день должен был закончиться только через одиннадцать долгих часов. - Долго ты не протянешь, сукин ты сын. Я до тебя доберусь, Богом клянусь, доберусь, тварь ты поганая! - Вместе доберёмся, брат, вместе. Я повернул голову и увидел нехорошую ухмылку на лице моего товарища из Восьмого Абшнита СС, Бруно Шустера, который работал в одной со мной цепочке, здоровенного парня, такого же, как я, выше двух метров ростом и с мертвой хваткой медведя гризли. Мы были противниками на ринге несколько раз во время тренировок и каждый раз избивали друг друга до полусмерти к удовольствию наших командиров и изумлению наших товарищей. Пусть я теперь и был выше по званию, чем Бруно, мы тем не менее продолжали поддерживать тесную дружбу и имели безмерное уважение друг к другу. Я ухмыльнулся ему в ответ; у меня ни на секунду не возникло сомнения, что он последовал бы за мной, не задавая лишних вопросов. - Что затеваем? - ещё один эсесовец подал голос, услышав наш разговор. - Планируем нападение на этого скота Доллфусса за то, что он над нами учинил, - ответил Бруно, смакуя каждое слово. - Я - за! - За что? - следующий в цепочке эсэсовец навострил уши, также откладывая свой молот. - Нападение на Доллфусса. - Я - за! - Если один за, то и все за, - проворчал Бруно и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, несмотря на то, что на улице стоял морозный январский день. Но, тем не менее, всего после пары часов безотрывного труда на разработках, мы уже посбрасывали наши пальто и работали в одних рубашках, с паром, поднимавшимся от наших разгоряченных тел. - Я предлагаю, как только выберемся отсюда, поймаем первый поезд до Вены, подловим его, когда он меньше всего этого ожидает, и хорошенько ему всыпем! - О нет, парой синяков он у меня не отделается! - Я снова осмотрел свои руки и поразмял плечами, пытаясь вернуть хоть какую-то чувствительность в онемевшую спину. - Я этого ублюдка прикончу. Бруно эта идея ещё больше понравилась, судя по его одобрительному смешку, как и остальным моим товарищам. - Он впустую говорить не будет. - Бруно подмигнул нашим ухмыляющимся сообщникам, дёрнув большим пальцем в мою сторону. - Он меня однажды чуть не убил, а я между прочим его друг! Не хотел бы я встретить его в тёмной аллее, и особенно если он зол, как черт, как сейчас! Больше смешков и одобрительного говора последовало, пока я не без удовольствия наблюдал за цепной реакцией, что я невольно запустил одной единственной фразой. Слово о моих планах относительно Доллфусса продолжало передаваться по цепочке, находя все больше и больше поддержи среди эсесовцев, которые были так же "благодарны" нашему любимому диктатору за этот незапланированный "отпуск," как и я. Однако, это не совсем пришлось по нраву надзирателю, главенствующему над нашим сектором, который не особенно оценил нашу говорливость и передышку, что мы решили сделать без его на то разрешения. Быстро - и верно - приняв меня за главного подстрекателя, он направился в мою сторону, с рукой на кобуре. - Вам кто позволил прекратить работу? - спросил он, хмурясь, но тем не менее сохраняя разумную дистанцию. Мудрое решение, принимая во внимание то, что он едва доставал мне до плеча, даже в его форменной фуражке. - А у нас перекур, - отозвался я со всем сарказмом и издевкой, какую только мог вложить в голос. - И кто же санкционировал ваш перекур, номер один-четыре-семь-три-пять? - надзиратель попытался ответить тем же, прочитав номер, всего несколько часов назад нашитый на мою рубашку. - Во-первых, меня зовут Эрнст Кальтенбруннер. Но для вас "доктор" Кальтенбруннер. - Я приправил свою новую издевку очаровательной фальшивой улыбкой, вызвав тихий ропот одобрения со стороны моих товарищей, которые и вовсе перестали работать и теперь стояли полукругом в ожидании готовящейся разборки. - А во-вторых, это мои подчиненные, и это я санкционировал их перекур. - Я здесь главный! Я говорю, когда вы работаете, а когда отдыхаете! Я почти что готов был зааплодировать храбрости надзирателя, старавшегося сохранить порядок любыми способами, но, в виду того, что никто к работе возвращаться не собирался, рыл себе все большую яму. - А ты в этом уверен? - Я подступил ближе к нему, уперев руки в бёдра и щуря глаза как можно более провоцирующе. Он расстегнул кобуру, но не отступил. - У нас с тобой что, будут проблемы? - спросил он, кладя руку на пистолет. - А вот это от тебя зависит. В этот раз смех и подначки эсесовцев стали ещё громче. Надзиратель быстро окинул взглядом собравшуюся толпу, оценивая ситуацию и медленно отступил назад. - Возвращайтесь к работе, - буркнул он, бросая на меня последний взгляд. - Я не слышал волшебного слова. - Я знал, что испытываю свою удачу, но когда я бывал зол и вот в таком состоянии, как сейчас, мне на последствия было, откровенно говоря, наплевать. - Что? - Нахмурился надзиратель, до конца не веря моей наглости. - Я сказал, что я не услышал волшебного слова. Я не знаю, как твоя мама тебя воспитывала, но моя вот, например, научила меня хорошим манерам, когда я был ещё совсем маленький. Она научила меня говорить "спасибо" и "пожалуйста," как делают все нормальные и благовоспитанные люди. Надзиратель и вовсе побледнел, то ли от гнева, то ли от удивления. - Что ты такое сказал? - Я сказал, что если ты хочешь, чтобы я и мои товарищи вернулись к работе, все, что от тебя требуется, так это вежливо попросить. "Доктор Кальтенбруннер, пожалуйста, вернитесь к работе" вполне сойдёт. - Я ещё раз ему премило улыбнулся, скрестив руки на груди. - Не испытывай моё терпение, - предупредил он, наполовину вынимая пистолет из кобуры. - А то что? - Я выгнул бровь. - Нас по крайней мере пятьдесят человек вокруг тебя, а у тебя всего восемь патронов. Да мы тебя на части порвём голыми руками, пока ты хоть один выстрел сделаешь. Я готов сегодня умереть. А ты? На этот раз никто не рассмеялся. Тишина в рядах СС, окруживших его, как стая волков свою добычу и безотрывно за ней наблюдая, была почти пугающей. Надзиратель хлюпнул носом, переступил с ноги на ногу и сглотнул. - Доктор Кальтенбруннер, пожалуйста, возвращайтесь к работе, - наконец выдавил из себя он, очевидно желая быть где угодно на земле, только не среди нас. - Премного благодарен. - Я изобразил шутливый поклон и подобрал свой молот, с лёгкостью забросив неподъёмный инструмент себе на плечо. - Приятно иметь дело с вежливыми людьми. Он быстро развернулся, ничего не ответив, и зашагал прочь от нас, время от времени бросая косые взгляды через плечо. Я смотрел, как он ретировался с поджатым хвостом, а затем повернулся к своим эсесовцам. Молчаливое обожание, написанное на их лицах, сделало все понятным без слов: в тот момент я стал их неоспоримым лидером, и они готовы были следовать и беспрекословно подчиняться мне, как я когда-то поклялся следовать и подчиняться моим командирам. Я бы соврал, если бы сказал, что признание не было мне приятным. Я подмигнул цепочке ожидающих моих приказов глаз, и ухмыльнулся. - Ну что, парни, вы слышали начальника. Назад к работе! Они подхватили свои инструменты с готовностью, удивившей даже меня.