The Austrian

Chapter 13 Nuremberg prison, March 1946 Готовность, с которой бывший Рейхсмаршалл Герман Геринг защищал нас, своих бывших подчинённых, удивила даже меня, а я-то думал, что уже все на своём веку повидал. Он сидел в кресле обвиняемого, уже без многочисленных наград и знаков отличия, но тем не менее даже при их отсутствии сохраняя свою величественную позу, как в ушедшие дни его былой славы. Он был первым обвиняемым, вызванным трибуналом, и в своём первом же заявлении он настоял на том, чтобы судьи позволили ему взять всю ответственность на себя за все те преступления, в которых нас обвиняли. - Все эти люди, - Геринг произнёс своим властным голосом, указывая на скамью, где мы сидели. - Всего лишь обычные солдаты, следовавшие приказам своих командиров. Вы называете их главными исполнителями, ха! Да я половину из них видел всего несколько раз в жизни, а некоторых и вовсе встретил впервые только здесь, в Нюрнберге, вот и сделайте выводы касательно их позиции. Главные конспираторы - фюрер, Гиммлер, Борманн и Гёббельс - отсутствуют, что перекладывает на меня роль главнокомандующего. Я всегда заверял своих подчинённых, когда отдавал им очередной приказ, что именно я возьму на себя всю ответственность при любом исходе, и я не откажусь от своих слов, тем более сейчас. Эти люди следовали приказам своего фюрера, и вся их вина заключается в их слепой вере в него, и только. Я готов взять на себя полную ответственность за каждое преступление, в котором каждый из них обвиняется военным трибуналом, как любой уважающий себя лидер сделал бы. Судите меня одного, но слова своего я не нарушу. - Благородно, только уже бессмысленно, - я услышал, как Альфред Розенберг, сидевший рядом со мной, пробормотал себе под нос. Я поднял на него глаза, и он вздохнул, также взглянув на меня и безразлично пожал плечами, как будто говоря, "Мы все знаем, каков будет результат. Зачем все эти громкие слова? Они больше ничего не значат." Я снова перевёл взгляд на Геринга и невольно позавидовал его непоколебимой маске бесстрашия, что он все ещё умел носить перед своими обвинителями, скалить на них зубы, смеяться им в лицо и доводить их до белого каления своим нескрываемым сарказмом и издёвками. Я тоже когда-то был таким же, очень давно, в какой-то другой жизни, которая теперь казалось совершенно чужой, но потом что-то сломалось во мне, и не за что было больше бороться. Розенберг был прав: все это было бессмысленным и уже совсем никому не интересным. Я все равно подошёл к бывшему Рейхсмаршаллу во время нашей очередной прогулки позже тем вечером и предложил ему свою руку, неуверенный, решит ли он её пожать. По большей части, мои бывшие коллеги не очень-то мне симпатизировали. - Кальтенбруннер. - Геринг посмотрел на мою протянутую ладонь, крепко сжал её и продолжил свою прогулку, не предложив мне к нему присоединиться, но и не сказав, чтобы я проваливал куда подальше. Я принял это как благоприятный знак и поровнял с ним шаг. - Рейхсмаршалл, я не займу у вас много времени, - тихо начал я. - Я всего лишь хотел выразить вам свою благодарность за то, что вы сказали там, в зале суда. - Я много чего там говорил. - Про нас, - уточнил я, хоть и знал, что он прекрасно понял, что я имел в виду. Таким уж он был человеком, Геринг; любил ставить своих собеседников в неудобное положение только чтобы выискать чью-то слабость, а уж если находил, потом и вовсе не оставил бы их в покое. Он был прямолинейным и беспардонным до абсурда, но я даже тяготел к этой беспардонности сейчас, потому что давно растерял всю свою, и очень уж мне хотелось теперь положиться на кого-то сильного. Я не очень-то хорошо сам справлялся со своей ситуацией в последнее время. Геринг остановился на секунду, посмотрел на меня из-под привычно нахмуренных бровей и фыркнул. - Про вас? А что про вас? Ну вот что ты на меня сейчас смотришь своими грустными глазами, как у щенка, которого вдруг выкинули на улицу? Это все, что я мог для вашего брата сделать. Только вот ни черта это вам уже не поможет. - И тем не менее я все равно хотел, чтобы вы знали, как я ценю ваши слова, Рейхсмаршалл. - Да чушь это все собачья. - Он раздраженно махнул рукой. Я не мог не улыбнуться, потому как слишком уж напоминал мне прежнего меня, когда я нападал или же по крайней мере обругивал все, что шло не по намеченному плану. - Мои слова больше ничего не значат, потому что я теперь никто. После того, как Соединённые Штаты захапали себе Калифорнию и половину Мексики, а мы в это время остались в разорённой напрочь стране, увеличение чьих-то территорий вдруг становится преступлением. Так происходило испокон веков, и всегда будет происходить. Победитель всегда будет судьей, а вот проигравший - преступником. Я это в открытую сказал доктору Келли, этому всезнайке-психиатру, который вместе с Гилбертом... Да что впрочем об этом теперь говорить? Только тот малый, Гольденсон, он мне нравится. Он едва говорит сам, но он чертовски хороший собеседник. Он тебя уже навещал? - О, да. Вы правы, он очень приятный молодой человек, не то, что те два. - Я сразу же согласился. - Ну так вот, я задал следующий вопрос доктору Келли: а как много индейцев вы, американцы, истребили, когда пришли впервые на их землю? Спорить готов, что больше шести миллионов. Знаешь, какие огромные глаза он на меня сделал и тут же начал кричать возмущённо, что два примера сравнивать никак нельзя. А почему нет, спросил я его. В чем отличие того, что мы сделали с нашими евреями, коммунистами и военнопленными с тем, что вы делали с вашими индейцами и черными рабами вплоть до недавнего времени? Он, естественно, начал все отрицать, а затем и вовсе наотрез отказался обсуждать со мной эту тему. Как я и сказал, Кальтенбруннер, победитель всегда прав. Никто им никакого трибунала не устроил, а вот нас всех повесят. - Может, это и к лучшему, - тихо сказал я, глядя себе под ноги. - Мы заслужили наше наказание. Все мы здесь - виновные люди. Геринг остановился и пристально смотрел на меня, пока я не поднял на него глаза. - Только не говори мне, что ты вдруг к вере обратился, с твоим покаянием и принятием вины, - строго проговорил он. - Нет, нет, религия тут не причём. - Я поспешил заверить его, пока он не подумал, что я вдруг стал рьяным религиозным фанатиком или ещё чего хуже, и улыбнулся ему. - Я просто слишком много времени провожу один в камере, вот и все. Обдумываю всё... произошедшее. - Ага. - Он смерил меня подозрительным взглядом, но шаг тем не менее возобновил. - Обдумывает он. Это именно потому, что тебя посадили в эту самую камеру, ты все и взялся обдумывать. Будь ты сейчас на своей вилле в Берлине, в бывшем Рейхе, если бы мы выиграли ту войну, ни четра бы ты не обдумывал. Наслаждался бы себе жизнью, как раньше, и совесть тебя ни разу и не кольнула бы даже. Ну, скажи мне, что, не прав я? Я неловко пожал плечами, не зная, что ему ответить. - Ну? - Снова потребовал Геринг. - Признайся, было тебе стыдно за хороший дом с прислугой? Было стыдно за шампанское, что ты пил и за икру, что ты ел? Было стыдно за машину с личным водителем? За нескольких адъютантов, вытягивающихся по стойке смирно и готовых броситься выполнить любое твоё желание по первому требованию? За власть, что ты имел? За всех тех женщин, что сами бросались к твоим ногам? Ну? Отвечай же! - Нет, не было, - наконец признал я вслух то, что не хотел признавать даже самому себе. Вслух это прозвучало ещё более отвратительно. - Конечно, не было. А теперь скажи вот что, жалко тебе было тех людей, кому ты подписывал приказы об "особом обращении"? Жалко было тех парашютистов-союзников, которые помогали французскому сопротивлению? - Нет, но это совсем другое! Они были солдатами и вели партизанскую войну против наших солдат, солдат, которых я поклялся защищать! Они устраивали засады и хладнокровно расстреливали наших же немецких солдат! Я имел все основания подписать приказ об их расстреле как ответной мере! - Только вот они уже были в позиции военнопленных, насколько я понял из слов обвинения. - Они все равно были виновны в убийстве солдат, находящихся под моим командованием. Я наказал виновных, а не невинных людей. Вы бы поступили по-иному, будь вы в моем положении? - Я? Конечно же нет. Но в глазах обвинения ты все равно являешься хладнокровным убийцей, кто приказал расстрелять пленных, уже сдавшихся тебе на милость. Так что будь я на твоем месте, я бы слепо все отрицал и надеялся на чудо. - Мне не нужно чудо. Я заслуживаю смерти. Я много за что не чувствую вины, но вот еврейский вопрос никогда не должен был решаться с такой необоснованной жестокостью. Вот за это мне действительно стыдно. - Я тебя прошу, Кальтенбруннер, ради всего святого! Ты, из всех людей, откуда ни возьмись вдруг объявляешь о своей любви к еврейской расе! Да в старые добрые дни я бы уже давно вынул пистолет из кобуры и пристрелил бы тебя прямо на месте, как захромавшую кобылу, чтобы избавить тебя от страданий! Говори, что хочешь, полковнику Амену, когда он начнёт тебя допрашивать в суде, но не смей унижаться сам и меня унижать, когда мы беседуем с глазу на глаз! Я ни слову не поверю из того, что ты мне тут наговоришь! Ему стыдно за евреев! - Фыркнул он. - Да будь тебе так стыдно или не соглашайся ты с фюрером относительно хоть одного пункта его политики, тебя бы давно расстреляли ещё в сорок четвёртом вместе с твоим тогда бы бывшим лучшим другом фон Штауффенбергом, если уж на то пошло. Но чем ты занимался в тот жаркий июль? Ах да, все верно. Это ты был во главе народного суда против того самого фон Штауффенберга, после того, как он попытался взорвать фюрера, не так ли? Так что, позволь мне сделать вывод на основе вышесказанного, что ты был более чем доволен нашим политическим курсом. Хорошо было бы, если бы меня и вправду тогда расстреляли вместе с фон Штауффенбергом, подумал я. Все равно бы умер, годом раньше, годом позже, но хотя бы тогда следующее поколение ассоциировало моё имя с чем-то положительным, хоть с какой-то незначительной, но все же попыткой пойти против непобедимого. Но нет, когда сопротивление Вермахта нашло нас в ту ночь, Отто и я обменялись взглядами и сказали, что мы отказываемся принимать в этом участие. Мы прекрасно понимали, что сопротивление вскоре захлебнётся в собственной крови, и решили держаться подальше от неприятностей, только чтобы попасть в ещё большие годом позже. Раньше я надеялся, что хотя бы Отто избежит поимки, но и он теперь сидел здесь, в Нюрнберге, и пусть я и ни разу не видел моего лучшего друга, его невидимое присутствие придавало мне хоть какие-то силы. - Я не объявляю о своей любви к еврейской расе, я только говорю, что не было смысла в настолько жестоком обращении. Я думал, что вся иммиграционная политика закончится их переселением, только и всего. Но убивать их вот так... Это было просто бесчеловечно. - И я с тобой абсолютно согласен. Я, например, основал первый концентрационный лагерь для коммунистов и преступников, если ты помнишь. Я никогда не планировал сажать туда евреев, а уж тем более уничтожать их такими количествами. Это была идея Гиммлера, с его любимым Гейдрихом. А ты знаешь, как я всегда ненавидел Гиммлера. Я был обычным военным, Кальтенбруннер, политиком и дипломатом. Мне, если честно, наплевать было на евреев. Я хотел, чтобы они покинули страну, и всего-то. - Послушать нас, так мы все невинны, как младенцы, а все те люди все равно мертвы. - Я все равно не верю, что ты испытываешь хоть какие-то угрызения совести. - Ничего, Рейхсмаршалл. Я и сам в это иногда не верю.