The Austrian

KZ Kaisersteinbruch, May 1934 - Эрнст, - Бруно пробормотал еле слышно, прижимаясь лбом к моему плечу. - Что-то мне нехорошо... Опять все кружится... - Я знаю, Бруно. Я знаю, - я отозвался тихим голосом, не открывая глаз. Два дня назад нас все-таки посетила делегация из Вены, более озабоченная газетными заголовками о нашей голодовке, чем нашим состоянием. Одетые в официальную форму армии Доллфусса, они вошли в наш барак с презрительнейшим выражением лиц, осмотрелись вокруг, поусмехались над нашими бледными от голода лицами, и спросили наконец, кто был ответственен за "бардак." Я заставил себя сесть и даже спустил ноги на пол, но вставать не стал, частично потому, что не хотел выказывать им такой чести, но вообще-то настоящей причиной было то, что я скорее всего потерял бы сознание, если бы поднялся с кровати. - Я здесь главный, - заявил я так твёрдо, как только мог. - Имя? - Доктор Эрнст Кальтенбруннер. Человек, стоявший передо мной, растянул губы в ядовитой ухмылке и повернулся к коменданту, сопровождавшему его. - Комендант, я запрещаю вам давать "доктору" Эрнсту Кальтенбруннеру и его людям воду, начиная с этого самого момента. Доложите мне, когда они закончат свою голодовку. Спорить готов, что они и двух дней не протянут, твердолобые чурбаны. Представитель Доллфусса снова фыркнул, окинул меня презрительным взглядом с ног до головы, и покинул барак. Комендант бросил на меня умоляющий взгляд. Я безразлично пожал плечами и опустился на свою деревянную "кровать." Если уж мне суждено было погибнуть, то так тому и быть. Не удастся им меня сломить какой-то там водой. - Да кому вообще нужна эта вода? - Я подмигнул Бруно в тот день, а теперь он умирал рядом со мной из-за моего упрямства. - Бруно. - Я слегка повёл плечом, в которое он тяжело дышал. - Все, брат, довольно уже. Скоро они придут нас проверить, и я скажу им, чтобы забрали тебя в медицинский блок. - Нет, - запротестовал он слабым голосом. - Не смей даже... Я с тобой до конца... Все мы... Просто подержи меня за руку, ладно? - Не будь такой девчонкой, - тихо усмехнулся я, но все же нашёл его холодную, безжизненную руку и крепко её сжал. Я всю ночь глаз не смыкал, время от времени легонько толкая Бруно плечом, когда мне казалось, что его дыхание становилось слишком уж поверхностным, и на следующий день тоже, проверяя, был ли он ещё в сознании. Я благодарно улыбался каждый раз, как он открывал глаза и едва кивал мне в ответ. - Я всего лишь дремал, Эрнст. Слыша его голос, хриплый от обезвоживания, я облегченно прикрывал свои веки и проваливался в беспокойный сон, пока уже Бруно в свою очередь не начинал трясти мою руку, чтобы убедиться, что я был все ещё жив. А потом мы просто лежали несколько минут, глядя друг другу в глаза, и я придумывал что-нибудь успокаивающее, а он кивал в ответ и улыбался своими потрескавшимися губами, все ещё до конца веря в меня, даже когда смерть уже стояла над нами со своей острой косой. - Ещё один денёк, Бруно, - шептал я из последних сил. - Всего ещё один день... И все закончится. Мы закрыли глаза, потому что сил больше не осталось держать их открытыми, и единственное, что удерживало нас в этой реальности, единственное, что помогало понять, что мы были ещё живы, было тёплое дыхание друга на щеке. Однако, люди Доллфусса не очень-то были довольны нашей почти нечеловеческой силой воли, а более того, возможностью того, что мы станем посмертными героями для всех СС и членов нацистской партии здесь в Австрии, а что ещё хуже, и в соседней Германии. На следующий день, когда большинство из нас едва находились в сознании, но тем не менее наотрез отказались отречься от своих требований, они вошли в наш барак и приказали надзирателям переправить нас в городской госпиталь, чтобы спасти наши "жалкие жизни." Нас выносили на носилках, так как сами мы идти не могли, и когда мы лежали рядом друг с другом в машине скорой помощи, Бруно нашёл мою руку и сказал с сияющей улыбкой: - Я знал, что ты нас вытащишь, брат. Мы все знали. Мы поверили в тебя, и ты сделал все, как обещал. Спасибо. - Не благодари меня. Это я должен вас всех благодарить за то, что не оставили меня. - Мы бы никогда тебя не оставили. Ты - наш законный лидер. Мы всегда будем тебе верны. Мы не были кровными братьями, но связь наша была куда прочнее, чем любые кровные узы, и не важно, что там мой отец себе говорил. Неделю спустя отец забрал меня из госпиталя, после того, как нас поставили на ноги и разрешили идти домой. Когда я прощался со своими товарищами, я не мог сосчитать всех рукопожатий и слов благодарности, что они излили на меня. Мой отец, тем не менее, держался подозрительно тихо и угрюмо, даже когда я забрался на переднее сиденье рядом с ним и махнул головой в сторону госпиталя. - Видал? Они обожают меня! Твой сын всех до одного вытащил. Ну, что ты теперь скажешь, хороший я адвокат или нет? Разве это не шикарная реклама для нашей конторы? - Я подмигнул ему, пытаясь хоть как-то повлиять на его нахмуренный вид своим весёлым расположением духа. - После такого тебе стоит меня партнёром сделать, знаешь ли. - Я никем не смогу тебя теперь сделать, - ответил он ледяным тоном, сдвинув свои тёмные брови ещё сильнее. - Ни партнёром, ни учеником, никем. Все кончено. - Что ты такое говоришь, "все кончено?" - спросил я, впервые чувствуя, как тревога тихонько начала заползать в душу. - Ты что, и в самом деле думал, что тебе все это так просто с рук сойдёт, а, сын? Ты думал, это всё игрушки, твоя партия и твои СС? - Да что ты такое имеешь в виду? - снова повторил я. - Я не понимаю... Они же нас отпустили, отец. Я выиграл. - Он выиграл, - фыркнул он. - Правительство запретило тебе заниматься адвокатской практикой до конца жизни. Или пока само правительство находится у власти. Конец твоей "блестящей" карьере. Все эти годы, всё, что я в тебя вложил, вся учеба, вся практика - все впустую. Ты теперь никто. Тебе запретили заниматься юридической практикой, что значит, что конец твоему доходу, конец твоей хорошей жизни, твоим ресторанам, твоей новой квартире и машине, потому что ты больше не сможешь себе всего этого позволить. Я и думать не хочу, на что ты собираешься содержать свою жену плюс ко всему, и где вы вообще собираетесь жить. Надеюсь, оно того стоило, твои идеалы и твоя драгоценная партия. Я сидел, уставившись на него с открытым ртом больше минуты, пытаясь провернуть в мозгу его слова. "Не могло это быть правдой! Не могли они такого сделать! Как могли они запретить мне заниматься адвокатской практикой? Это единственное, что я знаю и умею, единственное, ради чего я так трудился все эти годы... Нет, это какая-то ошибка... Не могут они вот так взять и отобрать мой единственный хлеб... Ну и что мне теперь делать без моей конторы?" - Ты ведь не шутишь? - тихо спросил я отца. Он бросил на меня тяжёлый взгляд, разочарованно покачал головой, тяжко вздохнул и снова уставился на дорогу перед собой. Я отклонился назад на своё сиденье, когда жестокая реальность ударила меня со всей силой. Они не могли позволить мне заморить себя голодом, да и казнить тоже не могли, потому как это наделало бы уж слишком много шумихи в прессе, и в австрийской, и в немецкой. Вот и решили вместо этого уничтожить меня другим способом, забрав у меня мою профессию, таким образом навредив не только мне, но и моим товарищам, кому я всегда предоставлял бесплатные юридические услуги. Мой отец был абсолютно прав: без моей практики я был никем. - Что же мне теперь делать? - озвучил я свою самую главную мысль, говоря сам с собой. - Не знаю, - отец ответил с желчью в голосе, думая, что я обращался к нему. - Почему бы тебе не поехать в Берлин или в Мюнхен и спросить своего любимого фюрера, не найдётся ли у него какая работа для тебя? Может, ему как раз нужен шофёр или лакей. В конце концов, служить ему - это все, о чем ты всегда мечтал, не так ли? Ну что ж, прими мои поздравления: ты стал на шаг ближе к исполнению своей мечты, мальчик мой. - Это не смешно, - обиженно ответил я. - Конечно, не смешно! Как это может быть смешно, когда мой старший сын, на которого я всегда возлагал такие надежды, кому я собирался завещать дело всей своей жизни... - Он задохнулся собственными словами и затряс головой. - Что же ты натворил, Эрнст? Что ты такое натворил? И главное, зачем? Как мне теперь посмотреть твоей матери в глаза? А?! Ну, отвечай же мне! Я безотрывно смотрел в окно с большим пальцем, стиснутым между зубами. Мне нечего было ему ответить. Ни единого слова. - Не смей идти и просить у неё денег, тебе ясно? Ты себя в это втянул, вот сам и разбирайся. Ты - взрослый человек. Время платить за свои ошибки.