The Austrian

Chapter 14 Nuremberg prison, March 1946 - Ещё один заплатил за свои ошибки. Доктор Гилберт поднёс газету ближе к моему лицу, с фотографией ещё одного повешенного где-то в Польше эсесовца на первой странице. Я взглянул на имя, но не узнал его. Лицо повешенного было на удивление умиротворенным, и глубоко внутри я надеялся, что он умер мгновенно и безболезненно. - Вам станет от этого легче? - Я поднял глаза на психиатра, стоявшего надо мной, пока я сидел на своей кровати. Не было у меня сегодня настроения с ним спорить, потому-то я и закончил свой вопрос тем же спокойным голосом. - Когда вы меня повесите? Вам лично от этого станет легче? - Да, - ответил он без секунды промедления. - Когда всех вас хорошенько вздёрнут, мне станет намного легче. У меня даже уже бутылка шампанского заготовлена по такому случаю. Я мягко усмехнулся, снова опуская глаза. - Знаете, кого вы мне напоминаете? Рейнхарда Гейдриха. Это в его духе, сказать что-то подобное. Он всегда праздновал смерть. - Не смейте сравнивать меня с этим бездушным убийцей! - А в чем разница между вами двумя? Только цвет вашей формы. Я взглянул на него, улыбаясь. Было очевидно, что он изо всех сил боролся с желанием ударить меня по лицу. - Мы вершим правосудие, - проговорил он сквозь стиснутые зубы. - И это он тоже говорил. - Да это же вы, кто стал на его пост! Ну и как, вам нравилось людей вешать? - Нет. Конечно же нет. Я напивался постоянно только потому, что это хоть как-то помогало мне справиться со всем, а не потому, что я праздновал, - спокойно ответил я. - Не нужно нас всех ставить в один ряд, думая, что мы все одинаковые, с одинаковыми мыслями и чувствами. Мы все - очень разные люди, доктор Гилберт. Как и вы. Вам вот, например, приносит удовольствие совать все эти фотографии мне под нос - что-то, чем Гестапо раньше увлекалось. А вот парень, что приставлен охранником к моей двери, делит со мной те крохи, что ему присылает его семья. Это вопрос человеческого достоинства, как каждый из нас выбирает себя вести, и только. Он буравил меня своим тяжёлым взглядом какое-то время, затем развернулся, чтобы уйти, но у двери все же повернулся и сказал: - Нет у вас права учить меня, что такое человеческое достоинство.