The Austrian

Chapter 15 Nuremberg prison, April 1946 - Я должен был остановить это - преследование церкви, - я тихо сказал доктору Гольденсону, единственному армейскому психиатру, которому большинство из нас, обвиняемых, доверяло. Геринг был прав, заметив, что Гольденсон редко говорил сам, позволяя нам брать долгие паузы, когда мы не находили правильных слов, не подгоняя, не предлагая собственных выводов, а просто слушая, как он делал это сейчас. - Я должен был искупить свои грехи. - Какие-то определённые грехи вы имеете в виду? Я сидел какое-то время уставившись в пол не мигая - привычка, от которой я в последнее время не мог избавиться - а затем покачал головой с мягкой улыбкой. - Нет, доктор. Те грехи слишком стары, чтобы вы нашли их интересными, да и не имеют они никакого отношения к тому, за что меня здесь судят. Я согрешил против самой церкви. Это никоим образом не связано с официальным преследованием церкви, или лагерями, так что вряд ли вам будет это интересно. - Да нет же, вы ошибаетесь. - Он поспешил убедить меня в обратном. - Мне интересно всё, что вызывает у вас сильную реакцию. Крайне важно оговорить такие вещи, чтобы избавить себя от этих негативных эмоций. - Я боюсь, я уже совершил эту ошибку, когда доверился одному человеку, доктор. Это не очень хорошо закончилось, - ответил я как можно вежливее, в то же время твёрдо обозначив, что я не хотел распространяться на данную тему. Он не настаивал, как обычно. - Ну что ж, полагаю, тогда это все на сегодня, - сказал он, вставая и собирая свои записи. - Я зайду через несколько дней. Дайте знать, если вдруг захотите об этом поговорить. И удачи с вашим слушанием. Я слышал, вас следующим вызывают. Я кивнул и пожал ему руку, хотя и знал, что никогда больше не совершу такой ошибки - признаться кому-то в моих страшных тайнах. То, что случилось с отцом Вильгельмом после того, как я поверил ему свой самый большой секрет, все ещё перетягивало моё сердце болезненным шрамом. Я опустился обратно на кровать и погрузился в воспоминания. Тот вечер был безумно жарким, удушливым даже, когда я вбежал в церковь, глотая воздух и ища спасения от жара, бушующего и снаружи, и у меня в душе. Я схватил женщину, что отчищала воск с алтаря, за руку, и начал умолять её найти и привести ко мне отца Вильгельма из его комнат. Как только она поспешно убежала, явно напуганная моим взволнованным состоянием, я сел на деревянную скамью в первом ряду, нервно дергая ногой и стараясь держать голову как можно ниже от огромного распятия, чьё подавляющее присутствие только добавляло ужаса моему потерянному разуму. Не знаю, было ли это из-за влияния моего отца или же от моей собственной лени и высокомерия, но я совершенно забросил церковь и не посещал мессы уже в течение пятнадцати лет. Я всегда был благодарен отцу Вильгельму за неоценимую поддержку, что он оказал мне когда мой отец сражался на войне; однако, переезд в Грац на время учебы, а затем и адвокатская практика здесь, в Линце, моя политическая деятельность и, нужно признать, довольно беспорядочная личная жизнь не оставляла мне достаточно времени, чтобы посещать дом Божий. Когда пришла необходимость найти священника, который поженил бы нас с Лизель, мой выбор естественно пал на отца Вильгельма, который выказал искреннюю радость по поводу такого события, вернувшего ему наконец его блудного сына. Мы провели почти три часа за беседой в день, когда я пришёл спросить его о церемонии, а заодно обсудить всё произошедшее со мной за это время. Отец Вильгельм, казалось, был разочарован в том, что я вступил в ряды СС, но тем не менее не дал своему разочарованию волю, как это сделал мой отец, и только спросил меня, нашёл ли я там чего искал. Я неловко пожал плечом, ухмыльнулся смущенно и сказал, что мне казалось, что нашёл. Я сказал, что мне очень нравился Гитлер, и спросил отца Вильгельма, что он думал по поводу всеобщего мнения, что фюрер был послан Германии высшим провидением, чтобы вести новый Рейх к тысяче лет процветания. Отец Вильгельм впервые строго на меня посмотрел и спросил, верил ли я сам в это. - Я, конечно же, не хотел оскорбить вас, сравнивая фюрера с Иисусом Христом, - поспешил заверить его я, не желая расстраивать моего старого друга. - Я только хотел сказать... Я замолк, потерявшись в собственных словах, потому как понятия не имел, что именно я пытался выразить, повторяя слова, которые вбивали нам в головы наши лидеры, и почувствовал, как стыд начал румянить мне щёки от осознания того, каким жутким святотатством это прозвучало для священника. - Эрнст, наш Господь, Иисус Христос, умер за наши грехи, - тихо, но твёрдо сказал он. - Адольф Гитлер же заставит всех умереть за его. Вот в чем вся разница, сын мой. Милый, добрый отец Вильгельм, он тогда и понятия не имел, как же он был прав; и молодой, глупый и наивный я проигнорировал его слова в миллионный раз. Так как же так вышло, что я снова оказался здесь, в этой церкви, найдя наконец в себе силы поднять глаза на распятие из-под промокшей насквозь от струящегося по лицу пота чёлки, прятавшей мои виноватые глаза? На это у меня ответа не было. Одно только я знал: мне отчаянно нужно было рассказать ему всё, и молить его о прощении. Я не слышал его шагов, когда он приблизился ко мне, одетый в обычный чёрный костюм, с одним только тонким белым воротником дающим знать о его избранном пути. - Эрнст? - позвал он меня мягким голосом и сел рядом, заметив моё крайне нервное состояние. - Что тебя сюда привело сегодня, сынок? Что-то случилось? Я взглянул в его светящиеся добротой глаза, наблюдающие за мной с искренним беспокойством, набрал полную грудь воздуха и начал говорить в отрывочных, вымученных фразах обо всем, что произошло с того момента, как я переступил через порог кабинета австрийского канцлера и закончив тем, как мы с Бруно бежали, обрекая оставшиеся СС на верную смерть. Он слушал меня не прерывая, и только когда я закончил свой рассказ и спрятал мокрое лицо в руках, он положил свою тёплую ладонь мне на плечо, успокаивая, сжал его легонько и повернул к себе, заставив меня таким образом взглянуть ему в лицо. Я едва смог найти в себе силы, чтобы выдержать его взгляд, и только пробормотал какие-то бесполезные слова, прося его прощения, в ответ на что он только печально покачал своей совершенно седой головой. - Не меня ты должен просить о прощении, Эрнст. Господа нашего. Он милостив к каждой заблудшей душе. Пусть твой грех один из страшнейших, Он все равно укажет тебе путь к свету из той тёмной клетки, в которую ты сам себя запер, если ты только выкажешь достаточно силы, чтобы понять всю серьёзность содеянного и пойти навстречу Его свету. Ты должен полностью изменить свою жизнь, Эрнст. Ты должен держаться как можно дальше от всех этих людей, потому что это они затаскивают тебя с собой в бездну. Я знал тебя, когда ты был ещё совсем ребёнком, и я знаю, что это не ты - то, чем ты стал. - Да, да, вы правы, конечно же, - я с готовностью согласился. - Я бы никогда... - Я знаю, что ты на такое никогда не был способен. Потому-то меня и пугает ещё сильнее тот факт, что ты это сделал. Почему, Эрнст? - Это все мой гнев и тщеславие, Отец. Я, похоже, не в силах их контролировать. Я хотел ему отомстить, но в то же время я не хотел физически ему навредить. Я только хотел ущемить его гордость и унизить его, как он унизил меня. Я никогда и помыслить не мог, что я способен... Нет, как же такое могло произойти? Я просто не верю... Отец, я попаду в ад? - Ты не так всё это понимаешь, мальчик мой. Ты страшишься наказания, в то время как всё, что тебе нужно, так это сконцентрироваться на спасении своей души от совершения подобной ошибки в будущем. Не потому, что ты попадёшь в ад, но потому что ад всегда будет жить в тебе, если ты этого не сделаешь. Я снова закивал, клянясь и ему и себе, что никогда больше никому не наврежу, что я брошу службу в СС и откажусь от членства в партии. Я осекся на полуслове, уставившись на Бруно и несколько моих товарищей из СС за его спиной, внезапно материализовавшихся из-за нашей скамьи. - Эрнст! Ты что такое делаешь, сбегая вот так от своей бедной жены? - Он хлопнул меня по плечу и крепко ухватил меня за локоть, заставляя подняться. Однако, даже когда я уже стоял, его пальцы не ослабили своей хватки. - Хорошо, что я зашёл проверить как ты, как и обещал, и нашёл её всю в расстроенных чувствах и не знающую даже, что и думать. Ты что, нельзя так поступать с женщиной в её положении, это же просто безответственно. Пойдём, выйдем на улицу, она ждёт тебя в моей машине. Нутром предчувствуя что-то зловещее при виде окруживших меня лишенных всяких эмоций лиц, я попытался вытянуть руку из цепких пальцев Бруно. - Я ещё не закончил говорить с отцом Вильгельмом. Отвези её домой, пожалуйста, а я приеду так скоро, что она и не заметит. - Эрнст, пойдём выйдем, - настаивал он все с той же нехорошей улыбкой, сжимая мой локоть ещё сильнее. - Бруно... - Всего на секунду. Просто покажешь ей своё лицо, чтобы она не волновалась, бедняжка. А потом иди себе назад к своему святому отцу. - Бруно улыбнулся священнику, который так и сидел на том же месте, окружённый безмолвными эсесовцами. Отец Вильгельм оглядел их с его обычным спокойствием и приятием, затем повернул голову в мою сторону, грустно улыбнулся и медленно поднял руку, чтобы осенить меня знаком креста. - Запомни, что я тебе сказал, Эрнст. И да поможет тебе Бог, сынок. - Не время прощаться, - весело сказал Бруно с ухмылкой, не покидающей его лица. - Он вернётся всего через минуту. Я ободряюще кивнул отцу Вильгельму и позволил Бруно вывести меня из церкви, двери в которую с громким ударом закрыл один из эсесовцев, проследовавших за нами до выхода. Я тут же обернулся, взглянул на ухмыляющегося Бруно, а затем на машину, припаркованную у ступеней. Я и отсюда видел, что она была пуста. - Бруно, что происходит? Где моя жена? - Дома, ждёт тебя, - ответил он, как будто объясняя очевидное. Я снова посмотрел на закрытые двери и невольно задержал дыхание, ища ответ на лице друга. Или я ошибался и в этом тоже, наивно полагая, что наша дружба была превыше его верности режиму и фюреру? - Эрнст, ну о чем ты думал? - он начал журить меня как нашалившего ребёнка, хоть я и был его командиром. Хотя, сейчас может уже и не был. В тот момент и я, и отец Вильгельм, запертый внутри, были во власти Бруно и его людей. Бруно знал, что я всё рассказал священнику, я видел это в его глазах. - Что ты собираешься с ним сделать? - я прошептал чуть слышно. - Эрнст, ты же не можешь бегать по всему городу, всем подряд рассказывая, чем мы занимались в Вене. Священник? Да что на тебя такое нашло? Может, хотя, это и моя вина. Я видел, что ты был сам не свой этим утром, и всё равно отпустил тебя одного домой. Слава Богу, я вовремя зашёл к Элизабет, и она сказала мне, куда ты пошёл. Подумать страшно, что бы случилось, реши я остаться дома этим вечером. Да ты бы уже к утру в тюрьме был! А ещё через день - на виселице. - Бруно, прошу тебя... Он никому не скажет... Он всего лишь беззащитный старик, и только... Я его знал всю свою жизнь... - Мне жаль, Эрнст. У меня приказ. Я должен защищать тебя любыми средствами и заботиться о твоей безопасности. Ты слишком важен для австрийских СС, чтобы вот так испытывать судьбу. Надо было раньше думать. Двери наконец открылись, и четверо человек вышли на улицу и встали рядом с нами, все такие же молчаливые и неподвижные, как прежде. Я попытался заглянуть внутрь церкви сквозь их сомкнутые плечи, но не увидел ровным счётом ничего. - Ты же не будешь больше совершать таких глупых ошибок, правда ведь, Эрнст? - спросил Бруно совсем другим тоном, прежде чем привычная ухмылка снова дернула уголок его рта. - Мы же не можем бегать за тобой по всему городу, подчищая твои хвосты? - Нет, - отозвался я, ища ступеньку ногой и пятясь подальше от них. - Я иду домой. Я завтра буду в порядке, я обещаю. Я просто слишком много выпил. - Я так и подумал. - Бруно вместе с четырьмя парами глаз следили за каждым моим шагом не мигая. - Говорил я тебе, не пей на голодный желудок. Но ты же никогда не слушаешь. Каким-то образом я сумел спуститься до нижней ступени ни разу не оступившись и не поворачиваясь к ним спиной. - Прощай, Бруно. - Прощайте, Штурмхауптфюрер! - он весело мне отсалютовал. - Скоро увидимся. "Уверен, что увидимся," подумал я, отворачиваясь, и в ледяном страхе едва не срываясь на бег. Кошмар, окутавший меня день назад, похоже, никогда не закончится. Знал бы я тогда, что это было всего лишь предвестником настоящего кошмара, в который вся моя жизнь скоро превратится в самое ближайшее время. Я вспоминал судьбоносные события того удушливого июля сидя в своей промозглой нюрнбергской камере, а уже на следующий день я впервые предстал перед международным военным трибуналом. Полковник Эймен, мой обвинитель, подозрительно меня разглядывал, когда я провозгласил свою невиновность относительно убийства бывшего австрийского канцлера. - Подсудимый, а не правда ли то, что вы отбывали заключение в течение нескольких месяцев в тридцать четвёртом по обвинению в измене? - Да, это так. Однако, все обвинения с меня позже сняло австрийское правительство. Американец пошелестел своими бумагами и нахмурился. - Те обвинения были сняты за недостатком доказательств, а не потому, что вы были признаны невиновным. - Это не было вопросом, скорее, едва завуалированным обвинением, которое он швырнул судьям как кость, в надежде найти меня виновным по первой статье - заговор с целью начать войну. Я промолчал, не возражая, но и не подтверждая ничего. - Здесь говорится, что вас снова приговорили к заключению, в начале тридцать пятого? - Всё верно. Но я вскоре был освобождён, потому что срок, что я уже отбыл в тюрьме за членство в нелегальных СС, покрыл этот приговор. - Я украдкой взглянул на Геринга, который едва заметно кивнул мне. Я вспомнил слова, что он произнёс не так давно: "Если бы я был на твоём месте, я бы всё отрицал и надеялся на чудо." Я снова перевёл взгляд на полковника Эймена и кивнул. - Да, только в этом меня признали виновным. Не в нападении на Доллфусса. Я к этому никакого отношения не имел, и даже моё собственное правительство нашло меня невиновным. - Подсудимый, а как насчёт вашего повышения до ранга Штандартенфюрера СС уже на следующий год? Что вызвало такое внезапное продвижение по службе, если, судя по вашим словам, вы ничего, заслуживающего внимания, не делали? Или же вы настаиваете, что ваше повышение было чистой воды совпадением и не имело никакого отношения к перевороту тридцать четвёртого года? - На этот вопрос я вам ответить не могу, сэр. - Я продолжил лгать ему прямо в глаза с самой обезоруживающей улыбкой. - Я только могу сказать, что вам бы об этом моих начальников спросить, но, к сожалению для нас всех, присутствующих здесь, они оба уже мертвы. - Ну что ж, подсудимый, в таком случае перейдём к вашей роли в Аншлюсе тридцать восьмого. "Посмотрим, удастся ли тебе из этого выкрутиться," я прочитал в его глазах. Я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть и беспечно пожал плечами. "О да, ещё как удастся, Герр Обвинитель. Я к тому времени уже выучил свой урок и был куда более умным и хладнокровным, чем в тридцать четвёртом. Я уже знал, что не было мне пути из партии или СС, вот и научился пить больше и переживать меньше. Я стал безразличным и очень смекалистым ко времени Аншлюса, Герр Эймен, так что валяйте, попробуйте доказать хоть что-то. Ни единой зацепки вы не найдёте, сэр, ни единой."