The Austrian

Linz, April 1938 - И они жили долго и счастливо, и умерли в один день. Конец. Я закрыл книгу, надеясь увидеть своего трёхлетнего сына мирно спящим в своей кровати. Мальчик, однако же, решил сделать всё возможное и невозможное чтобы не уснуть. - Ещё одну, - попросил он, стараясь держать глаза открытыми. - Мы уже прочитали четыре, Хансйорг. Целых четыре. - Я попытался уговорить ребёнка. - Пора спать. Я отодвинул отросшую чёлку с его лба и подоткнул его одеялко. - Ну пожалуйста, ещё одну, - снова попросил он своим тоненьким голоском, цепляясь за мой рукав. - Если мы все перечитаем сегодня, то на завтра ничего не останется. - Я улыбнулся ему. - Нет, останется. Самую последнюю... Пожалуйста? - Разве ты не хочешь спать? - Я покачал головой на его усилия не заснуть. - Он боится заснуть. Я обернулся на голос Элизабет, стоящей в дверях. - Потому что каждый раз, как он закрывает глаза, ты снова исчезаешь. - Закончила она свою мысль с неприкрытым упрёком в голосе. - Лизель, ты не очень-то стараешься мне помочь. - А я и не собираюсь тебе помогать. Обычно она набрасывалась на меня со всеми обвинениями и упрёками, когда мы оставались одни. В этот раз она похоже настолько разозлилась, что решила начать ссору при нашем сыне. Я сделал глубокий вдох, стараясь не обращать на неё внимания, и повернулся обратно к мальчику. - Хансйорг, папе нужно пойти проведать дедушку, хорошо? Но если ты пообещаешь мне сейчас же уснуть, завтра утром я возьму тебя в парк. Идёт? - С аттракционами? - Ну конечно. - И мороженым? - Мороженым, леденцами, сахарной ватой, всем, чем хочешь. А после мы пойдём в тот магазин на площади и купим тебе новые игрушки. Он выбрался из-под одеяла и обнял меня за шею своими маленькими ручонками. - Папочка, я тебя люблю, - он прошептал мне на ухо и смущенно чмокнул меня в небритую щеку. - Я тоже тебя люблю, солнышко. - Я уложил сына обратно в кровать и укрыл его одеялом. - А теперь - спать. Он кивнул, явно обрадованный планами на следующий день, и немедленно уснул. Я неслышно поднялся с кровати, заглянул в кроватку к Гертруде, моей девятимесячной дочери, также мирно посапывающей под тонким одеялком, и закрыл дверь в детскую под пристальным взглядом Лизель. - Подкупать своего сына такими вот взятками, надеясь, что один день вседозволенности и баловства заменит ежедневное воспитание - конечно, только так все хорошие отцы и поступают. - Она заметила с нескрываемым сарказмом. - Все 'хорошие' отцы не занимают пост высшего представителя СС в Австрии, в дополнение к посту начальника безопасности и полиции в приправку к десяти другим должностям, всем требующим моего постоянного внимания, не так ли? - И ты, естественно, считаешь, что это оправдывает то, что ты появляешься здесь всего раз в несколько недель? - не унималась она, спускаясь за мной вниз по ступеням. - Я только говорю, что у меня очень много важной работы. - Я только это от тебя и слышу! Работа, работа, работа! Раньше ты говорил: "Лизель, вот дождись Аншлюса, у меня будет куча свободного времени!" А теперь ты ещё больше занят, чем раньше! - Рейхсфюреру требуются мои услуги. Что ты от меня хочешь? - Скажи ему, что у тебя вообще-то семья есть. - У него тоже есть семья. Они живут в Мюнхене, а он работает в Берлине. Всем хорошо. - Он живёт в Берлине со своей любовницей и их незаконным ребёнком! - Не выдержала она, упирая кулаки в бёдра. - Лизель, - я проговорил с предостережением в голосе. Её и это не остановило, и она только ещё больше повысила голос. - Ты этого хочешь?! Это твой новый план? Переехать отсюда насовсем в Вену и бросить нас тут одних?! А может у тебя уже там есть ещё одна семья?! - Лизель, ты такую чушь иногда несёшь, честное слово! - Ты думаешь, я совсем дура, да?! Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, я не слышу постоянные слухи о всех твоих венских шлюхах? Мог бы хотя бы постыдиться людей и держать всё в секрете, так нет же, у тебя наглости хватает таскать их по всем ресторанам, театрам - да по всему городу, и при этом вести себя так, как будто это самое что ни на есть естественное положение вещей! - Я иду к родителям. - Я проинформировал её ледяным тоном, совершенно не в настроении для очередной ссоры. - Ты хоть ночевать придёшь? - она снова скрестила руки на груди. - Не знаю. Смотря, как отец будет себя чувствовать. - Я надел китель и подобрал ремень с кобурой со стула в прихожей. - Так ты снова там на ночь остаёшься? Я остановился в дверях и резко развернулся. - Лизель, я провожу ночь у постели умирающего отца, а не какой-нибудь венской девки! Я надеюсь, это тебя не очень задевает?! Не собираясь ждать её ответа, я хлопнул дверью и направился к машине. И она ещё удивлялась, почему я появлялся дома раз в несколько недель. Да у меня уже сил не было слушать её постоянное нытьё больше чем десять минут, как ей такое в качестве причины? И подумать только, что мы были женаты всего четыре года. Не слишком ли маленький срок, чтобы начать друг друга ненавидеть? Не в лучшем расположении духа, я гнал машину вдоль вечерних улиц, успокаивая себя мыслями о превосходном итальянском каберне, целый ящик которого и привёз родителям из Вены. Иметь итальянцев на своей стороне оказалось очень даже полезным. Я ухмыльнулся, но затем снова нахмурился, вспомнив лицо матери, когда она увидела, что я в одиночку опустошил уже три бутылки. Надо бы, наверное, хоть при ней перестать пить. Я застал отца ещё бодрствующим, и, что удивительно, в ясном сознании, что стало очевидным как только он поприветствовал меня в дверях спальни. - Аа, старший сын. - Он протянул мне руку. Я взял его прохладную ладонь в свою и сел на край его кровати, всё ещё не в силах принять его неизлечимый недуг, его лицо, такое непривычно бледное и измождённое, и болезнь, приковавшую его к постели. Всё это случилось слишком быстро, чтобы я мог научить себя с этим смириться, когда один из осколков, что он носил в себе со времён Великой Войны, проделал свой путь к его позвоночнику и вызвал раковую опухоль в течение всего нескольких месяцев. Лучшие доктора, которых мне только удалось найти, единогласно разводили руками, выражая одно и то же мнение: опухоль была неоперабельной, и всё, что они могли для него сделать, так это снабдить его достаточным количеством морфия, чтобы облегчить его страдания. Всего пару дней назад нам сообщили, что ему осталось совсем недолго. - Как самочувствие, папа? - Всё хорошо, сынок. - Нет, не хорошо. - Моя мать, ни на минуту не оставляющая его комнату, проворчала с укором. - Он отказался принимать лекарство сегодня вечером. Объясни ему, как это важно, Эрнст. Меня он совсем не слушает. - Перестань, Тереза! - Отец шикнул на неё. Глаза его сияли особенно ярко сегодня, не замутнённые обычным эффектом успокоительного. - Мне нужно быть в здравом уме, чтобы поговорить с сыном, а я не могу этого сделать, если ты снова напичкаешь меня этой чертовой дрянью! Он повернулся ко мне и принялся изучать моё лицо, как будто впервые меня видя, или же пытаясь запомнить его в последний раз. Я заставил себя ему улыбнуться. - А тебе очень идёт форма, - вдруг сказал он после долгой паузы, переведя взгляд на мои новые нашивки Бригадефюрера. - Красивый. - Ну надо же, папа, - я добросердечно усмехнулся. - Вот уж чего от тебя не ожидал. Он отмахнулся от меня. - А, да чего ты знаешь! Думаешь, я что, не люблю тебя? Всегда любил, даже больше, чем твоих братьев. Им только не говори, но... У меня на тебя всегда самые большие надежды были. Поэтому-то я так и расстроился, что ты такой вот путь выбрал. - Ты расстроился, когда пария была не у власти, а я был в политическом изгнании. А теперь на меня посмотри. Я - Бригадефюрер СС, я - официальный лидер австрийских СС, я занимаю пост секретаря по безопасности и являюсь главой австрийской разведки. Я не окончил свои дни на виселице, как ты того боялся, я свободно хожу по улицам и с гордостью ношу свою форму. Это же тебя не расстраивает? - Я улыбнулся. Он грустно покачал головой. - Это ещё не конец, Эрнст. - Да брось, папа. Римская империя тоже развалилась со временем, но это не значит, что я проживу так долго, чтобы увидеть развал Рейха. - Это может произойти куда быстрее, чем ты думаешь, с этим твоим фюрером. - Папа, давай не будем начинать. - Может, хотя, это и моя вина, - продолжил он, на удивление спокойно. - Может, не надо было тебя таскать по всем тем собраниям. Не тех идей ты набрался от них, не тех людей встретил. Всё, чего мы хотели, было достойное обращение со стороны союзников, возвращение нам чувства нашего национального достоинства. Но мы никогда не метили в покорение всего мира, как Гитлер этого хочет. Я решил пропустить последний его комментарий мимо ушей, потому как не хотел снова начинать спор о политике. Отец снова улыбнулся уголком рта. - Может, надо было тебе разрешить дружить с той дочкой Кацманов. - Поверить не могу, что ты её до сих пор помнишь. - Я рассмеялся. - Я видел её время от времени, когда она заходила в офис к отцу. - Я слышала, офис недавно закрыли. Вернер сказал, что он видел звезду Давида, нарисованную на их окне, - мама заметила из-за моей спины. - Да, это новая директива сверху, - объяснил я, не глядя на неё. - Они теперь и за наших австрийских евреев взялись? - проворчал отец. - Не будь таким лицемером. - Я сощурил на него глаза. - Ты же сам их всю жизнь ненавидел. - Я их не ненавидел, - спокойно ответил он. - Я только хотел, чтобы они покинули страну и отдали рабочие места обратно нашему народу. Но твоя партия взяла нашу идею и так её извратила, что скоро они их в открытую убивать начнут. Да, мы были националистами, и да, мы не хотели иметь в стране тех восточных, религиозных евреев. Но вот до остальных нам дела особенно не было, если они принимали наши традиции и хотели жить и трудится с нами в одном обществе. А твой фюрер придумал идею расовой чистоты и всех их теперь истребить хочет. Мы никогда не хотели им навредить. Мы только хотели накормить наши семьи в первую очередь, вместо этих попрошаек, наводнивших страну. Их мы тут совсем не хотели. Мы считали, что это будет честно, если мы первые получим свои привелегии, потому что это всё же наша страна, а они живут на наши налоги. Твоя партия совсем не туда пошла... И всё из-за одного сумасброда. - Если тебе станет от этого легче, то я ничего общего не имею с евреями или той директивой против них. - Ты - лидер австрийских СС, а это значит, что скоро они и тебя в это втянут. Немецкие СС этим занимаются. Вот увидишь. - Ты путаешь их с СД. - Какая разница? Всё равно скоро они начнут людей убивать твоими руками. - Не начнут. - Ещё как начнут. А ты не сможешь им и слова поперёк сказать, потому что они каждого пускают в расход, кто против них смеет идти. Что? Скажешь, и это я придумал? Я вспомнил Доллфусса, и Бруно, стоявшего на ступенях церкви, где его люди расправились со священником только потому, что я раскрыл ему свой секрет. Я медленно покачал головой. - Вот видишь? Ты уже не можешь из всего этого выбраться. - А я и не хочу выбираться. Я не делаю ничего, что бы шло в разрез с моей совестью. Я помог моей стране объединиться с Рейхом и горжусь этим. Теперь я занимаюсь в основном разведкой и иностранными делами. Ничего плохого я в этом не вижу. - Как же мне хочется, чтобы ты встретил кого-нибудь, кто тебе голову бы на место приставил, сынок. Эта твоя жена, она тоже никуда не годится, с её-то любовью к партии, - сказал отец, замолчал на какое-то время, а затем улыбнулся. - Я умираю, Эрнст. Я знаю, что сегодняшнюю ночь я уже не переживу. Говорят, что последнее желание умирающего обладает особой силой. Я, вообще-то, во все эти суеверия не верю, но, черт возьми, почему бы не попытаться? Я хочу, чтобы ты полюбил кого-нибудь, кто всей душой ненавидел бы твою партию, хочу, чтобы ты полюбил какую-нибудь коммунистку, и не просто коммунистку, а еврейку, большевичку и коммунистку, и может тогда её идеи перевесят твоё упрямство и одержимость твоим фюрером. Может, она вдолбит их тебе в голову пистолетом, если надо, но наставит тебя на путь истинный пока ещё не слишком поздно. - Отец! Почему уж сразу не проклял меня на все муки ада, если уж на то пошло? - расхохотался я, рисуя в воображении своё будущее с предполагаемой еврейкой-коммунисткой во всей своей смехотворной невозможности. - Нет уж, это было бы слишком просто, - ответил он с хитрой ухмылкой. - Принесёшь мне на могилу цветы, когда это случится. - Договорились. Я принесу тебе целый букет роз, красных, как платок моей новой еврейки-жены, как только я её найду. Идёт? - я не мог перестать смеяться. - Идёт. - Отец тоже смеялся, и я был рад это видеть. - Тогда и увидимся. Позже той ночью он тихо и без мучений покинул этот мир. Я спал в кресле рядом с его кроватью, а когда проснулся, чтобы проверить его состояние, как делал это каждую ночь у его постели, я увидел застывшую улыбку на его безжизненном лице.