The Austrian

Chapter 17 Nuremberg, April 1946 "Всё, что вы скажете, будет использовано против вас в суде." Эти слова были знакомы любому адвокату или полицейскому, только вот сегодня я не представлял ничьего дела. Вместо этого я сидел на скамье подсудимых перед международным военным трибуналом, и отчитывался за каждое преступление, совершённое под властью нацистского правительства; правительства, которому я когда-то поклялся посвятить свою жизнь, и которое я начал страшиться, как только начал осознавать, какой ужас оно принесёт германскому народу и моему австрийскому, и что это всё также было моей виной. Я снова поймал на себе пристальный взгляд доктора Гилберта. Он всегда разглядывал меня с какой-то необъяснимой одержимостью, будто пытался проникнуть в самые мои мысли. Однажды я даже спросил его саркастически, неужели он действительно думал, что это поможет ему понять меня, на что он только фыркнул и высокомерно заявил, что ему не нужно было уметь читать мои мысли, чтобы понять, что я лгал суду абсолютно обо всём. Я тоже усмехнулся в ответ и сказал ему, что дурной из него в таком случае был психиатр. Я ведь говорил правду, ну, или хотя бы по большей части. Только это была правда, которую никто не хотел слышать. - Я хотел бы заявить трибуналу, что мне известен серьёзный характер обвинений, направленных против меня, - сказал я в первый день моего слушания, после того, как принёс клятву говорить правду и ничего кроме правды. - Я знаю, что ненависть всего мира направлена против меня, и особенно потому, что Гиммлер, Мюллер и Поль давно мертвы, я должен в одиночку дать полный отчёт перед военным трибуналом. Я понимаю, что должен говорить только правду, чтобы дать возможность суду и всему миру в полной мере узнать и понять, что происходило в Германии во время войны и рассудить это по справедливости. С самого начала я хотел бы заявить, что я признаю полную ответственность за все преступления, совершённые от имени РСХА, так как я был назначен шефом данной организации, что означает, что я был осведомлён или же должен был быть осведомлён о происходящем. В тот день они спрашивали меня о последних месяцах войны, и о приказе, который я якобы дал касательно убийства всех до одного заключённых лагеря Маутхаузен. Я-то сам прекрасно знал, что никогда бы не отдал такого приказа, и к счастью у меня имелись письменные заявления от двух свидетелей, подтверждающие, что они лично присутствовали при том, как я диктовал приказ о передаче заключённых в руки американских войск. Мой адвокат, доктор Кауффманн, зачитал аффидавит доктора Хеттля - моего бывшего подчинённого из РСХА, который слово в слово подтверждал мои собственные слова. Но полковник Эймен всё равно выудил чей-то ещё аффидавит из стопки документов на его трибуне, который утверждал обратное. - Полковник, я даже не знаю имени того человека, который подписал для вас эту бумагу, - прервал его я, не скрывая своего раздражения. Он уже не в первый раз проделывал этот трюк - представлял суду явно сфабрикованные документы, подписанные свидетелями, которые никак не могли лично подтвердить сказанное, потому как были по крайне удобному стечению обстоятельств мертвы. - Как мог этот, как вы сказали? Один из заключённых лагеря, как он мог вообще узнать о таком приказе, и уж тем более о том, кто его санкционировал? - Этот свидетель записал предсмертные слова коменданта лагеря, подсудимый, - Эймен холодно ответил, явно недовольный тем, что я его перебил. - Вы же помните бывшего коменданта Маутхаузена, Зирайса? - Да, я его знаю. 'Знал. Пока вы не пустили три пули ему в живот и не позволили пьяной от крови толпе повесить его изуродованное тело на воротах лагеря.' - Он во всём признался, когда умирал. Он сказал, что получил этот приказ непосредственно от вас, о том, чтобы убить всех до одного обитателей лагеря. 'Ну конечно, я более чем уверен, что это и были его последние слова, полковник,' чуть было не сказал я вслух, вовремя подавив усмешку. 'Он умирал, и в последние минуты своей жизни, вместо того, чтобы попросить привести к нему священника или же передать последние слова его жене или детям, он не имел никаких других желаний, кроме как сдать своего бывшего босса. Очень, очень правдоподобно.' - В любом случае, господин обвинитель, этот аффидавит может с лёгкостью быть опровергнут теми двумя, что вам представил мой адвокат, - сказал я, стараясь держать эмоции под контролем. - И если этот бывший заключённый действительно записал этот документ со слов Зирайса, я хочу попросить суд о назначении перекрёстного допроса. У меня нет ни одного сомнения, что я смогу лично опровергнуть каждое его слово. - Вы можете подать заявление через своего адвоката, подсудимый. - Полковник Эймен быстро отвёл взгляд и сразу же перешёл к другому вопросу. Я не удержался и тяжело вздохнул. Я уже знал, что это заявление мне ничего не даст, потому что тот заключённый, как и все остальные, будет числиться либо пропавшим без вести, либо погибшим. Доктор Гилберт снова приблизился ко мне после того, как суд был объявлен закрытым до следующего дня, а я ждал, пока доктор Кауффманн отсортирует нужные для меня бумаги. - Вы могли бы проявить хоть какую-то долю уважения к жертвам ваших чудовищных преступлений и признать свою вину хотя бы в этом случае. - Он любил делать такого рода замечания при любой возможности, чтобы ещё больше испоганить мой день. - Я не могу признать вину за что-то, чего я не совершал, - спокойно ответил я, не глядя на него. - Я знаю, что вы лжёте. - Да? Откуда же? - Язык тела. Он вас выдаёт. - Правда? - Изобразив интерес без особого энтузиазма, я устало приподнял голову от рук, на которых я полулежал, оперевшись на перегородку, разделявшую скамью подсудимых от стула, на котором сидел мой адвокат. - Да. Во время слушания вы всегда держите руки скрещёнными вокруг живота. - Он пустился в объяснения с видом профессора университета, дающего лекцию студентам-первокурсникам. - Это указывает на две вещи: что вы скрываете правду или же пытаетесь защитить себя. - А что, если это второе? - Я не удержался от улыбки. Даже молодой военный полицейский, стоявший рядом, улыбнулся вместе со мной. - Нет. Мы оба прекрасно знаем, что из всех подсудимых вы - самый жестокий и бессердечный. Как вам не стыдно так хладнокровно лгать в лицо трибуналу, когда вам зачитали аффидавит о том, как вы смеясь вошли в газовую камеру при очередной инспекции, и как вы потом отпускали шуточки во время демонстрации казней? Я бы на вашем месте проявил хоть какое-нибудь уважение к жертвам и их семьям и сознался бы во всём, но у вас, похоже, ни совести, ни души нет для этого. Вас заботит только то, как спасти свою шею. - Что ж, доктор Гилберт, если вы так хорошо меня знаете, не вижу смысла с вами спорить. Он нахмурился и вскоре вовсе отвернул от меня своё безжизненное лицо.