The Austrian

Vienna, June 1938 Весь мир купался в летнем солнце, в то время как я вынужден был сидеть взаперти в этом чертовом подземелье, погребённый под кучей документации, щедро подбрасываемой на мой стол Сейсс-Инквартом и моими новыми подчинёнными из австрийского Гестапо. Списки с людьми, направляемыми на вынужденное переселение, то есть евреями, продолжали прибывать с ошеломительной скоростью день за днём. Едва успев разделаться с третью из них, я невольно задумался, а было ли у нас в стране столько евреев. Тысячи были внесены в списки, однако, после того, как большинство религиозных евреев было выслано в первые две недели после Аншлюса, всё становилось всё более и более запутанным. Я перебрал досье с так называемыми смешанными браками. Если политика Рейха относительно религиозных евреев была более чем ясна, что делать с этими смешанными семьями, Рейхсфюрер чётко говорить отказывался. - Допустим, у меня в списке есть муж-еврей, женатый на австрийке арийской крови. - Я вспомнил один из наших первых разговоров на тему. - У них четверо детей, которые считаются mischlinge второй степени, согласно Нюрнбергским расовым законам. - Так. - Гиммлер на другом конце провода прочистил горло. - И в чем заключается ваш вопрос? - Мой вопрос заключается в том, что мне делать с мужем? Да и с женой тоже? Должна ли она предстать пред судом за Rassenschande? Попадает ли муж в категорию тех, кто подлежит переселению? У меня сотни таких досье из Гестапо только по одной Вене и её округу. Как вы хотите, чтобы я решал подобные вопросы? Как вы их решаете, скажем, в Берлине? - Что ж... Это довольно сложная тема, Бригадефюрер, - медленно начал он. - Мы столкнулись с подобной проблемой не так давно, когда послали несколько евреев в трудовые лагеря, а их жёны организовали массовый протест под окнами нашего офиса. Народу Рейха особого дела нет до их еврейских соседей, пока все вопросы в их отношении решаются гуманно, если вы понимаете о чем я. Вот мы им и рассказываем красивую сказку о том, как всех евреев мы переселяем в специально отведённые для этого районы, маленькие поселения, так сказать, со всей необходимой инфраструктурой. Доктор Гёббельс даже снял довольно занятный фильм, чтобы удовлетворить их любопытство. Естественно, меньше всего мы хотим развести панику и дать им повод подозревать нас в каких бы то ни было недобрых намерениях. А потому, вот вам мой совет: решайте подобные вопросы как вам кажется будет лучше, только не поднимайте никакого шума. Нам не нужны негативные заголовки в иностранной прессе. - Я всё понял, Рейхсфюрер. - Вот и прекрасно. Хорошего вам дня, Бригадефюрер. Heil Hitler! - Heil Hitler, Рейхсфюрер. 'Просто отлично, Рейхсфюрер, давайте сбросим всю ответственность на Кальтенбруннера, а сами умоем ручки, как мы уже много раз до этого делали, - думал я, перекладывая доклады из одной стопки в другую. - Ну что ж. Хотите, чтобы я сам всё решал, так я и сделаю.' Я поднял трубку, соединявшую меня непосредственно с моим адъютантом в приёмной, и велел ему зайти ко мне в кабинет. - Напечатаешь следующий приказ для Гестапо, - сказал я, записывая для него основные пункты, чтобы он ничего не упустил. - Никаких административных мер против подобных смешанных семей не предпринимать. Пусть задокументируют их и отошлют копии в главный офис в Берлин, в отдел Группенфюрера Мюллера, чтобы все они были учтены. Супруги неарийского происхождения будут отныне приравняны к остальным гражданам с ограниченными правами и при приёме на работу должны будут следовать правилам для неарийцев. В категорию лиц, подлежащих немедленному переселению, они не входят. Супруги арийского происхождения не подлежат уголовной ответственности за совершение преступления против чистоты расы при условии, что брак был заключён до Аншлюса Австрии. - Не до принятия Нюрнбергских законов? - мой адъютант на секунду перестал писать и поднял на меня глаза. - Нюрнбергские законы были приняты для немцев, а не австрийцев. Мы приняли их, только когда Австрия вошла в состав Рейха, то есть три месяца назад, а не в тридцать пятом. Всё ясно? - объяснил я, не скрывая раздражения. - Так точно. - Он щелкнул каблуками. - Супругам неарийского происхождения надлежит носить звезду Давида, как и остальным евреям? - Да что вы меня все спрашиваете о том, о чем я понятия не имею?! - Я потёр глаза обеими руками и снова посмотрел на моего покрасневшего адъютанта, неловко переступившего с ноги на ногу. - Не знаю я. Позвони в приёмную Мюллера и спроси, как они делают в Берлине, скажешь потом нашим, чтобы делали так же. И вообще, оставь меня в покое со своими евреями! Пошёл! - Слушаюсь, Бригадефюрер. - Он салютовал мне и собрался было уже уходить, как снова обернулся в дверях. - Простите, Герр Бригадефюрер, чуть не забыл. Не хотелось бы вас с этим беспокоить, но тут одна еврейка приходит уже который день и просит вас её принять. Я ей уже сто раз сказал, чтобы шла в иммиграционный отдел, но она настаивает, что хочет говорить только с вами. Говорит, она вас знает. Я поднял голову от бумаг и взглянул на своего подчинённого. - Говорит, что знает меня? - Переспросил я, не до конца уверенный, что правильно его понял. Уж чего-чего, но никаких евреек, которые могли утверждать, что лично со мной знакомы, я припомнить не мог. Или я так напился, что подцепил её в одном из баров, а она теперь меня шантажировать решила? Черт. Я быстро сделал вид, что меня его заявление не сильно побеспокоило и спросил как можно небрежнее: - И как она выглядит, эта твоя еврейка? Мой адъютант пожал плечами. - Как и все они. Тёмные волосы, карие глаза, в общем, типичная еврейка. Лет сорок, я бы сказал. Я едва сдержал вздох облегчения, мысленно улыбаясь от уха до уха. Нет, до такой степени напиться я не мог. И к тому же, я предпочитал блондинок. Хорошеньких и молоденьких блондинок. - Ну что ж, мне, если честно, даже любопытно. - Сострил я. - Зови её сюда. - Слушаюсь. Он исчез за дверью, а я зажег сигарету, ожидая мою таинственную посетительницу. Меньше чем минуту спустя мой адъютант снова открыл дверь, объявил, что фрау Блументаль была здесь и впустил одетую сплошь в чёрное женщину, прикрыв за собой дверь. Я был почти на сто процентов уверен, что никогда её раньше не встречал, хотя и было что-то странно знакомое в её чертах. Женщина поправила платок на голове, внимательно на меня посмотрев, но всё ещё не решаясь приблизиться к моему столу. Я жестом указал ей, чтобы она села в кресло для посетителей. Я искал лист чистой бумаги среди многочисленных стопок с докладами на моём столе, когда она наконец заняла место напротив меня. - Так что же вы такого хотите, с чем даже иммиграционный офис вам помочь не может, фрау Блументаль? - спросил я её, всё больше раздражаясь от беспорядка на столе и отсутствия чистой бумаги. Я начал открывать и закрывать ящики стола, когда она проговорила тихо: - Ты не узнаешь меня? Я посмотрел на неё, более внимательно на сей раз. - Не думаю, чтобы мы встречались, фрау Блументаль. - Встречались, - тихо, но твёрдо сказала она, слегка краснея. - Больше двадцати лет назад. Моя девичья фамилия Кацман. Далия Кацман. Я чуть не выронил сигарету, ошеломлённый внезапным открытием. Да, ну конечно же, как же я раньше этого не понял? Точно, это была она, совершенно определённо. Только намного старше, бледнее и худее. Я изучал её лицо, которое так хорошо знал в уже давно забытом прошлом, и которое когда-то считал самым дорогим и самым красивым, теперь лишенное былой свежести, молодости и невинности. Я грустно улыбнулся, невольно вспомнив слова моего адъютанта: самая обычная еврейка. Я не вспоминал о ней на протяжении многих лет; последний раз, когда кто-либо упомянул её имя, был когда моя мать сообщила, что контору её отца закрыли. В моих воспоминаниях Далия всегда была какой-то экзотической красавицей, с блестящими черными глазами, фарфоровой кожей и каскадом шёлковых чёрных волос; но и тот образ уже давно смылся и почти исчез из памяти. Раньше я часто думал, что бы случилось, если бы я снова повстречал её в один прекрасный день - разбудила ли бы она во мне те горько-сладкие, давно забытые эмоции. Я же все-таки думал когда-то, что она была моей первой любовью. Я даже жениться на ней хотел. Я чуть не рассмеялся над прежним собой. Правда, насколько это было смешно. И ничего, абсолютно ничего не шелохнулось во мне, ни тени прошедших чувств, которые я думал когда-то могли снова вернуться, не затронуло давно остывшее сердце. Значило ли это, что и не было ничего во мне с самого начала? Я никогда не любил её. Мне просто не было дела. - Далия. - Я произнёс давно забытое имя, немного разочарованный тем, как холодно оно прозвучало. Выходит, я никого в своей жизни не любил. - Это и правда ты. Как ты нашла меня? - С твоей новой должностью в правительстве найти тебя было совсем несложно, - ответила она с грустной улыбкой. - Куда сложнее было попасть внутрь. Они прогоняли меня каждый раз, твои люди в приёмной. Спасибо, что согласился встретиться. Я кивнул. - Ну? Как твои дела? - Хорошо, спасибо. Я не спрашиваю про твои, потому что ты, похоже, всего, чего хотел, в жизни добился. - Мне это нелегко досталось, - холодно ответил я. Далия опустила глаза. Я бросил взгляд на жёлтую звезду, нашитую на левую строну её черного платья. - Ты чего-то от меня хотела, как я понял? Нехорошее чувство снова вернулось. Она уже и так сказала моему адъютанту, что знала меня; если она начнёт всем подряд рассказывать насколько хорошо она меня знала, это будет крайне... неблагоприятно для моей карьеры, мысленно заключил я. Да кого я пытаюсь обмануть? Это будет означать конец всему, к чему я так долго стремился. Я заёрзал на стуле, стараясь разгадать выражение её лица. Далия разгладила невидимую складку на юбке, не поднимая на меня глаз. Казалось, она собиралась с мыслями. - Да, я... Я пришла попросить тебя об одолжении. 'Ну вот. Чего я и боялся.' - А чуть конкретнее? - Я вздохнул. - Моя семья, мы все получили извещения из иммиграционного офиса на переселение, - осторожно начала она. - Мне объяснили, что нам можно будет не ехать при условии, что мы предоставим им одобренные визы из стран, где принимают беженцев. Наши заявления на визу в Англию недавно были одобрены, но... есть одна проблема. Она замолчала и посмотрела на меня. - Что за проблема? - Я спросил, когда пауза уж слишком затянулась. - Проблема состоит в том, что мы не можем покинуть Австрию до тех пор, пока не заплатим налоги за следующий год. Мы могли бы их заплатить, но иммиграционный офис изъял все наше имущество и заморозил банковские счета, объясняя это тем, что мы евреи, а соответственно больше не имеем права владеть какой-либо собственностью. И теперь получается, что Англия готова нас принять, но австрийское правительство нас не выпускает, пока мы не заплатим налоги. Но как же мы можем их заплатить, если они забрали все наши деньги? - Так тебе нужны деньги, - заключил я, поздравляя себя с каким-то садистским удовольствием по поводу того, что оказался прав насчёт того, что какая-то еврейка начнёт меня шантажировать. - И сколько? Далия нахмурилась. - Мне не нужны твои деньги, - ответила она с тенью упрёка в голосе. - Мне нужны мои, те, что государство забрало. - Тех денег уже давно нет, да и не в моей это сфере в любом случае. Сейсс-Инкварт этим занимается, все денежные вопросы решает он. Так что скажи, сколько тебе нужно и давай решать, как я смогу их доставить так, чтобы никто не узнал, и покончим с этим. Благодаря тебе, мне и так уже скорее всего завтра из Рейхканцелярии названивать начнут с вопросами о том, что это за еврейка, что ходит ко мне в офис, как будто мы лучшие друзья. Далия только медленно покачала головой, окинув меня ледяным взглядом. - А ты ничуть не изменился. - Изменился. Я стал ещё хуже, если ты об этом спрашиваешь. - Я откинулся в своём кресле и закинул ногу на ногу, зажигая очередную сигарету. - Ты что, и вправду решил, что я пришла сюда угрожать тебе? - она спросила с обидой в голосе. - После стольких лет ты всё ещё ждал чего-то настолько низкого от меня? Я бы никогда так с тобой не поступила. - И всё же, ты здесь. - Мне через многое пришлось переступить ради этого, и в том числе, через свою гордость, - ответила она. - Если бы я только знала, как ты себя поведёшь, я бы ни за что не пришла. - Я тебе вот что скажу. Я помогу тебе, и знаешь почему? Я у тебя в долгу. Да, Далия, я у тебя в огромном долгу. Скажи ты тогда 'да,' и это я был бы сейчас на пути на восток. Не сидел бы я в этом большом, красивом кабинете, не катал бы своих красавиц подружек в новёхоньком Мерседесе по выходным. Не обедал бы в лучших ресторанах, не имел бы зарезервированную на моё имя ложу в нескольких театрах и домах оперы, и не открывал бы бутылку лучшего шампанского каждый раз, как мне того бы захотелось, просто чтобы отпраздновать свою чудесную жизнь. Так что приноси завтра все свои бумаги, и я не только подпишу все твои выездные документы, но и оплачу все твои налоги, просто чтобы выразить тебе свою благодарность. Оглядываясь назад, не знаю даже, почему я был так неимоверно груб и саркастичен с женщиной, которая всегда была чересчур горда, чтобы что-либо у кого-либо попросить. Единственное объяснение, что я нашёл, сидя в одиночестве в своей квартире и заглушая свою совесть пятым бокалом вина, было то, что мне было стыдно. Всё это было очень неправильно, да и совсем не вовремя, то, что она появилась вдруг в моей жизни и напомнила мне о чем-то, что я давно уже старался навсегда похоронить в закоулках памяти: мои чувства к ней, её отказ, и моё разочарование. Если бы не она, я бы никогда не встретил Мелиту и её друзей. Я бы никогда не последовал за ними, только чтобы ей насолить. Или же мне было стыдно, что я её во всём винил, когда на самом деле она-то как раз была ни в чем не виновата. И уж точно стыдно, что я хвастался своей распрекрасной жизнью перед ней, а она поняла, как же я был на самом деле несчастен. - Может, ты пьёшь столько шампанского, потому что хочешь забыться, а не праздновать? - спросила она после паузы. - Я очень доволен своей жизнью. - Правда? - Я занимаю очень высокий пост, который до смешного высоко оплачивается. Чего ещё можно желать? - Чего-то, чего деньги не могут купить. - И что же это? - Любовь, например, - ответила Далия в своей обычной искренней манере. Я расхохотался. - Этого у меня хоть отбавляй. И от нескольких женщин одновременно. Далия улыбнулась. - Нет, я не говорю о кратковременных, ничего не значащих связях. Я говорю о настоящей любви, когда ты любишь кого-то и любишь так сильно, что дышать не можешь без этого человека, когда целый мир можно найти всего в одной паре глаз, и ничего больше не имеет значения, когда эти глаза смотрят на тебя, потому что в них ты видишь отражение своей души. Я фыркнул, потянулся и закинул руки за голову. - Тебе стоит стать писательницей, как переедешь в Англию. - А тебе стоит в кого-нибудь влюбиться. Может, тогда ты избавишься от всего этого яда внутри. - Да, ну, допустим, это случится не раньше второго пришествия. Хотя, прошу прощения, ты и в первое не веришь, так что... - я снова рассмеялся. - Скажем так, этого никогда не случится. Но всё равно, спасибо, что зашла, передавай привет мужу и семерым детям... - У меня всего четверо. - Четверым детям, и приходи завтра с бумагами. - Спасибо, - ответила она. - Всегда пожалуйста. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями. - Я и вправду волнуюсь за тебя, Эрнст. Всегда волновалась. Я буду за тебя молиться. С этими словами Далия поднялась и вышла, а я поймал себя на том, что рука моя снова потянулась к бутылке вина, что я всегда держал в нижнем ящике стола. Я посмотрел на бутылку, хмурясь недавно высказанными мыслям Далии о моей привычке пить, и поставил бутылку на место. 'Да что она вообще знает о моей жизни? Что кто-либо знает? Если мне нравится напиваться и прыгать из постели в постель, так это никого не касается. А особенно, почему я это делаю. Не пытаюсь я забыться, и нет никаких сомнений или сожалений в моём сердце. Нет у меня сердца в их понимании. Оно у меня для того, чтобы кровь перекачивать, и только. И меня это вполне устраивает.' Я со злостью отодвинул ящик, вытащил пробку из бутылки и начал пить прямо из горлышка. 'Плевать мне на всё. Я счастлив... Я ничего плохого не делаю. Я всего лишь шеф разведки.'