The Austrian

Nuremberg prison, April 1946 Как шеф разведки, Шелленберг был ценным приобретением для обвинения. Естественно, чтобы спасти свою собственную шею, он сразу же поклялся в верности своим новым хозяевам и вылил на меня такой ушат грязи, что я даже удивился немного, что они не повесили меня прямо в зале суда в ту же минуту. В суде я его так и не увидел: они просто не хотели дать мне даже малейшего шанса опровергнуть все его заявления, составленные его новыми хозяевами, и отказали мне в праве на очную ставку, ссылаясь на то, что не видели в этом смысла. Они сказали, что им и так всё ясно было на мой счёт, и соответственно, зачем было тратить время на пустой обмен репликами, когда и так всем было понятно, что я только 'буду лгать абсолютно обо всём.' Главный обвинитель, полковник Эймен, находил особое удовольствие в том, чтобы бросить очередную едкую ремарку в мой адрес, как он это и сделал в последний день моего слушания. - А не правда ли то, что вы попросту лжёте о вашей подписи на этом письме, также как вы лгали трибуналу касательно почти всего, о чем вас здесь спрашивали? После этих слов я уже больше не мог себя сдерживать. - Господин обвинитель, вот уже целый год я являюсь обьектом подобных оскорблений от людей, называющих меня лжецом. Целый год меня допрашивали сотни раз здесь и в Лондоне, и я вынужден был терпеть подобные оскорбления, и даже намного хуже. Мою мать, которая умерла в сорок третьем, называли шлюхой, и много таких же вещей ваши люди привыкли бросать мне в лицо. Так что этот ваш термин 'лжеца' для меня не в новинку, но я всё же хочу заявить трибуналу, что я бы не стал лгать по поводу чего-то настолько незначительного, когда трибунал верит мне в гораздо более важных вопросах. - Я только предполагаю, подсудимый, что когда ваши показания настолько прямо противоположны показаниям двадцати или тридцати свидетелей и ещё большему количеству документов, я нахожу это крайне маловероятным, что каждый из этих свидетелей или документов лгут, а не вы. Вы со мной не согласны? - Нет, не согласен, потому что каждый раз, как новый документ был представлен на моё рассмотрение, я мог с лёгкостью его опровергнуть по всем ключевым пунктам. Я прошу, и надеюсь, что трибунал позволит мне разобрать каждый из этих пунктов, а также разрешит мне очную ставку со свидетелями обвинения, чтобы я имел возможность защищать себя до конца. Только вот трибунал, похоже, принял своё решение ещё до начала слушания моего дела, и два с половиной дня показалось им достаточным сроком, чтобы 'доказать мою вину' всему миру, с помощью никем не подтверждённых аффидавитов, отклонённых просьб об очных ставках и явно сфабрикованных обвинений, данных моим бывшим подчинённым, Шелленбергом. - Нет, господин обвинитель, я никогда не слышал о подобной договорённости между Рейхсфюрером Гиммлером и подсудимым Кальтенбруннером. Насколько я знаю, подсудимый обладал абсолютной исполнительной властью над РСХА и принимал активное участие в делах всех отделов. - И Гестапо в том числе? - О, да. Определённо. - Вы когда-либо лично присутствовали при обсуждении вышеупомянутых вопросов между подсудимым и шефом Гестапо, Мюллером? - Да, много раз. Я часто присутствовал на их ланчах, когда они обсуждали концентрационные лагеря, деятельность Einsatzgruppen и многое другое. - Как часто подобные ланчи имели место быть? - По крайней мере дважды в неделю, господин обвинитель. Иногда во время ланча демонстрировались фильмы, снятые в концентрационных лагерях. - Какого рода фильмы? - Документальные, господин обвинитель. В них показывались гранитные разработки, как трудились заключённые, наказание провинившихся, а также иногда и казни. Я не выдержал и расхохотался после прочтения последней фразы из распечатки допроса Шелленберга, предоставленной мне доктором Гольденсоном во время его очередного визита в мою камеру. Его, похоже, смутила моя реакция. - Вы нашли что-то забавное в допросе мистера Шелленберга? - Ну да, вообще-то, очень даже забавное. Похоже, что Герр Шелленберг, сам того не зная, решил загадку, которая занимала ваши, психиатров, научные умы вот уже сколько времени. Очевидно, моё отсутствие аппетита объясняется крайне просто: я не могу есть, если не вижу, как кого-то расстреливают. Как думаете, может, можно будет организовать мне тут небольшой зрительный зал, какую-нибудь простыню на противоположной стене, скажем, чтобы я снова мог наслаждаться частными просмотрами во время обеда? Наблюдать за чьими-то предсмертными муками очень способствует повышению моего аппетита, согласно Герру Шелленбергу. Доктор Гольденсон наблюдал за мной со сосредоточенным видом, пока переводчик переводил ему мои слова. - Это сарказм, мистер Кальтенбруннер? - А вы сами-то как думаете, доктор? - Я скрестил руки на груди. - Так вы говорите, что он лгал по поводу этих фильмов? - Я говорю, что он лгал об этих ланчах как таковых. Доктор, Мюллер и я... Как бы мне это получше вам объяснить? Состояли не в самых дружеских отношениях. Грубо говоря, он считал меня недоумком, а я - его. А теперь скажите мне, как вы думаете, стал бы я приглашать на ланч - по крайней мере дважды в неделю - человека, которого я терпеть не мог? Американский психиатр молча смотрел на меня какое-то время, в затем наконец проговорил, поднимаясь: - Я больше не знаю, что о вас думать, мистер Кальтенбруннер. Ваше поведение и ваши слова все ещё загадка для меня.