Меч и Ножны

Я забыла, что значит одиночество. Внутри меня растет новая жизнь. Об этом пока знаю только я, это моя тайна, мой секрет. Она еще совершенно незаметна, но я чувствую каждое ее движение, меняюсь вместе с ней. Я жду дитя от моего любимого мужчины. Кеншин был убийцей, воином, бродягой. Но в мой дом он пришел странником с печальной вестью, и остался защитником. Знала ли я, что вскоре назову его возлюбленным? В то время наверняка даже не подозревала о такой возможности. Я была ребенком, хотя упорно отрицала это. Воображала себя взрослой и всезнающей, прятала смущение за бравадой или грубостью. Оказалось, он всегда видел меня насквозь. И всегда любил, едва только позволил себе это. Кеншин признался мне в этом еще на свадьбе. И во многом другом, что было весьма ценно для меня, как для его жены. Понятия не имею, как ведут себя другие мужчины, но слушая разговоры моих сверстниц, только уверяюсь, что мой мужчина - особенный. Мы никогда не заканчивали, пока не уверялись, что получили наслаждение оба. В нашу первую, настоящую ночь он совершенно меня извел, настолько, что я не чувствовала боли или страха - только его плоть, заполнившую меня изнутри. Может поэтому жалобы многих дам оставались мне не непонятны. Кеншин мог быть грубым, но это никогда не подвергало меня опасности. Это приносило сладость и свободу. Мэгуми называла нас извращенцами, за глаза. Об этом проболтался Сагара, а уже потом муж, давясь от смеха, рассказал мне. Я даже удивилась, услышав подобное наглое замечание - и это говорила парочка, занимающаяся любовью на операционном столе?! Да они до конца нашей церемонии едва досидели, сбежав на кухню, якобы помогать. Непонятно, кому они помогали, но явились только через час - довольные, как два гулящих кота. Даже Окина вел себя не в пример скромнее. Правда, Цубаме постоянно краснела от его комментариев, пока Яхико не увел ее на другой конец стола. Попытка пристать к О-Масу не принесла успеха, зато Сейджуро весьма благосклонно отнесся к бывшему командиру Онивабан-сю. Когда мы их видели в последний раз, они шли в сторону сада, размахивая бутылем с саке. Позже к ним сбежал и Шиномори, оставив Мисао и ее малыша на попечение женщин. Разумеется, те были в восторге. Я бы и сама с удовольствием повозилась с ним, но вечер близился к концу, а меня ждало куда более заманчивое предложение. Я не боялась, хотя многие кумушки и пытались внушить мне страх. Кеншин уже не раз доказал мне, насколько чувствителен и нежен он может быть, даже когда и превращается в совершенное животное. В хорошем смысле, конечно. Тогда я знала, что безумно любима - и мне хотелось подарить ему всю себя, без остатка. Но что еще ценнее, он отвечал мне тем же. Быть моим, дышать мной, наслаждаться только мной- не об этом ли мечтает каждая женщина? И плевать на циников, кричащих, что любви нет. У нас она точно есть, и доказательство этому скоро появится на свет. Кеншин скоро вернется. Потому я ставлю чайник, заваривая травы, в ожидании моего мужа. Сегодня он забрал Яхико с собой - хоть я и тренирую брата, порой муж закатывает ему проверки похлеще любого боя, но всегда остается доволен. Видимо, зря братец канючит, что я никудышный мастер. Ворчит, себе под нос, но я знаю, что в душе он ценит меня. Цубаме определенно положительно на него влияет, делает его более терпимым. Воспитанным так точно. Дверь простужено скрипит. Сегодня Кеншин выглядит особенно удовлетворенным, но Яхико по сравнению с ним сияет, как начищенная монета. Причина тому проста, как ясный день - похоже, они начали тренировки на настоящих мечах. Я тяжело вздыхаю, но перечить не стану: бокэн не устоит против стали, а брат взрослеет. К тому же, попавший в руки нож не делает человека убийцей, лишь то, как он с ним поступит. В Яхико я уверена на все сто процентов. Брат уходит к себе, оставляя меня наедине с мужем. Он видит мою задумчивость, обнимает, опаляя дыханием шею. И тогда я произношу то, что должна, внимательно следя за его реакцией. Он всегда непредсказуем, но есть вещи, которые приводят его в восторг. Думаю, это от недостатка любви. У него ведь и детства не было толком, едва ли время с учителем можно назвать таковым. Кеншин становится похожим на подростка, нужно лишь слегка удивить его. И у меня неплохо это выходит, надо сказать. Мы равноценны, но он никогда не воспринимает внимание и ласку, как должное. Порой мне кажется, что глубоко внутри он не смирился и порой все еще чувство вины гложет его. Он становится молчалив, задумчив, хотя прогнать тоску стало гораздо проще. Его излечила любовь, близость - и не только физическая. Его глаза - это зеркало его души. Они раскрываются широко, он переводит взгляд с моего лица на живот, протягивая руку и касаясь его. Насколько это возможно, нежно, по моему, даже рука у него трясется. Я горжусь - такого подарка ему еще не дарили. Никто до меня. Мы лежим на расстеленных одеялах, нежимся в объятиях друг друга. Теперь он ненароком, но ненавязчиво гладит мой живот. Я смеюсь, представляя, что начнется, когда он начнет округляться. Муж смеется вместе со мной, прижимая меня крепче. Он не отпустит меня, я никогда не отпущу его. Мы засыпаем счастливыми. *** Их следы смыл дождь. Шестеро вошли в небольшую сторожку, рассаживаясь у очага. Тепло окутало их тела, и теперь они с легкостью могли обсудить цели своего собрания. - Это он, несомненно. Рыжий, на щеке крестообразный шрам, все, как вы и описали нам, господин. - Он один? - мужчина оправил серебряные пряди. - С ним женщина, - осторожно ответил один, - И мальчишка. Мы наблюдали за домом, но друзей у него немного, пару раз заходила одна пара, а еще старик с детьми. - Меня интересует женщина. - Темноволосая, статная, - он осекся, словив взгляд господина, - Когда нам привести ее? - Подберёте момент и доставите ее ко мне. Потом мы оповестим его, чтобы он не сбился с пути. - Как прикажете, господин. - Хиттокири Баттосай, - мужчина глядел в огонь, и тот отливал багряными пятнами на его коже, - Пришло время ответить за совершенные тобой преступления. Ты умрешь, монстр. Снег продолжал укутывать город, пел колыбельную ветер, убаюкивая влюбленные сердца. В маленькой сторожке воцарилась тишина, но среброволосый не мог уснуть, а потому вышел на улицу. Одинокое дерево белой сливы, покрытое молодыми листьями, было единственным его собеседником. Молчаливым, но все понимающим. - Я отомщу, сестра. Война только начиналась. (конец)