Мой

Оби-Ван стоял на балконе и наслаждался тишиной и закатом. Яркое солнце гостеприимной планеты Набу в очередной раз ласкало бывшего джедая. Бывшего – потому что Ордена джедаев уже два года как не существует. К власти пришел истинный Император. И речь сейчас совсем не о Дарте Сидиусе. Два года прошло с тех пор, как Энакин забрал детей и Оби-Вана и привез их сюда. Два года, как Оби-Ван стал его добровольным пленником. «Вы трое – моя жизнь. Я не доверю их больше никому живому. Если ты хочешь уйти – уходи, но знай, что тогда с ними останутся только дроиды. Да, я буду прилетать сюда, но я не смогу остаться с ними. Выбирай – либо ты остаешься здесь, воспитываешь их, помогаешь мне. Либо уходишь, бросая их... бросая нас. Бросая на произвол судьбы. Решай». И Кеноби не смог уйти. Почти год он боролся с собой, выдавая слова Энакина за лучшее оправдание для себя. Продолжая отрицать то, что уже давным-давно начал чувствовать к своему тогда еще падавану, но отвергал из-за Кодекса, из-за страха. Из-за ревности. Мужчина ухмыльнулся своим мыслям. О, да, он ревновал. Жестоко ревновал Эни к Падме, к их любви со столь юного возраста в то время, как он сам, ученик мастера-джедая, падаван, о любви знал столь ничтожно мало. Ему казалось тогда, что его снедает зависть. И лишь позже, много позже он смог понять, что сам тоже влюбился в этого несносного мальчишку, что с всполохами алого лайтсайбера, с криком боли, с пламенем потери ворвался в его жизнь. И вот весь тот почти год он боролся с собой, оставшись наедине с предметом своего вожделения. Да, рядом всегда были Люк и Лея, но они были еще совсем малышами, хотя и не признать их Силу уже в этом возрасте было нельзя. Но Кеноби справлялся, потихоньку направляя двойняшек, поначалу тратя большую часть усилий на обуздание хаотичных всплесков. Но недаром они были потомками Избранного – уже к полутора годам они научились сдерживаться, предпочитая вместо того, чтобы нечаянно сломать игрушку Силой, просто взять ее руками. И рядом был Энакин. Свергший Сидиуса, быстрым гамбитом захвативший власть, он не оставил шанса на сопротивление. Бунты вспыхивали, пыталось формироваться движение повстанцев, но все это пресекалось – быстро, резко и эффективно. Но в отличие от политики, с Оби-Ваном Энакин вел себя по-другому. Он не угрожал, не ставил ультиматумов. Больше не давал выбора. Он ясно и четко дал понять – раз Кеноби остался, значит, он теперь принадлежит ему. Его сын, его дочь, его Оби-Ван Кеноби. Не давил собой специально, не манипулировал, не вынуждал. Он просто был рядом. Как все это время глубоко в душе и желал Кеноби. Ставил перед фактом, сообщал решения. Оби-Вану было запрещено покидать планету. Запрещено чаще раза в месяц выходить из резиденции. Запрещено выходить без сопровождения. Кеноби возможно бы и возмутился этому, если бы еще в первый раз на его возмущения Энакин бы не ответил пустым взглядом и репликой: «Если им дать шанс – они убьют тебя. Они заберут тебя. Теперь я тебя им не отдам. Ты – мой». И Оби-Ван не смог возразить: столько силы, столько жажды, столько неопровержимого чувства собственности было в этих словах, что у мужчины чуть не подкосились ноги – настолько ошеломительной волной преданности, преклонения и желания принадлежать бывшему падавану его охватило. Словно все то, что на протяжении многих лет ученичества Энакина Оби скрывал в себе, вышло наружу, бурным потоком сметая выстроенные ментальные барьеры на своем пути. Тогда единственное, что Кеноби смог сделать, – коротко дернуться в жалком подобии поклона и побыстрее выскользнуть из залы, где Энакин отдыхал перед очередным отлетом. Терпения бывшему джедаю хватило ровно до того момента, как он вошел в свою комнату – сползая по стене, он уже запустил руку под резинку штанов привычной робы и в несколько хаотичных движений довел себя до разрядки. Еще с полчаса он не мог прийти в себя. А потом потянулись томительные дни и недели борьбы с собой, вопящей с каждым разом все тише совестью и постепенно меркнущими перед внутренним взором строчками из уже никому не нужного Кодекса. Теперь их заменял Скайуокер, все явственнее с каждым разом представая в мыслях Оби-Вана, все громче звучал его голос в голове, все глубже в подкорку, в подсознание пробирались его интонации – "Не отдам. Мой. Только мой". Фатальным спусковым крючком стало последнее покушение на Энакина. Тогда он вернулся на Набу, никого не предупредив. Грязный, в порванной одежде, уставший, с ссадинами на лице и руках он стремительно, но тихо вошел в детскую, разбудив дремавшего в кресле около двери Оби-Вана, и опустился на колени перед кроватками малышей. Он смотрел на них таким взглядом, что не верилось, что это – Император, Лорд Ситхов, казалось бы, синоним слова Зло. Нет, сейчас он был любящим отцом, человеком, вернувшимся к самому дорогому в его жизни. Потом он поднялся, выпрямил спину, расправил плечи, откинул голову – словно набрался сил, открыл второе дыхание. И легким жестом огладил детей по личикам. А потом развернулся к Кеноби. Оби-Ван поймал его взгляд и не смог больше вдохнуть. Сила, упрямство, упорство, вера, привязанность, благодарность, радость, власть – все это переливалось в глазах Энакина, направленных на него, словно бриллиант искрился под лучом света, озаряя вокруг все радужными отблесками. Но озарял он не пространство, а душу Кеноби. Раскрывал все тайны, освещал все темные уголки, вытаскивал наружу все страхи, делая их уже не такими ужасными, как казалось раньше. И Оби-Ван не смог больше сопротивляться. Он поднялся со своего кресла, сделал шаг навстречу и опустился перед Скайуокером на колени. - Мой Император, - тихо выдохнул теперь уже точно бывший джедай и склонил голову. Вот так, меньше чем за год, Энакин смог подчинить его себе, без какого-либо насилия, без пыток, только лишь наконец показав свою суть, найдя силы и для того, чтобы помочь Оби-Вану сбросить собственные оковы. В первую ночь Скайуокер вновь преподнес Кеноби сюрприз, когда понял, что у Оби-Вана еще никогда никого не было. Мужчина ожидал чего угодно, от смеха до презрения, сам не понимая, почему ему видится лишь столь отрицательная реакция. Но то, как смотрел на него Энакин, как целовал его, как ласкал и готовил, как заполнил его всего – сначала его мысли, а потом и его тело, тем самым отвлекая от боли, Силой перетягивая ее на себя, несмотря на просящий шепот Оби-Вана оставить все как есть. Скайуокер диктовал свои правила, заставлял подчиняться своей воле, но принял невинность Кеноби как дар. - Непорочный. Мой. Только мой. Оби-Ван никогда не сможет забыть, как звучал голос Энакина в тот раз. Звучал в ушах и в голове. Отпечатывался клеймом на сердце, ошейником на шее, наручниками на запястьях. И лишь тихий шепот послужил ему ответом: - Твой, мой Император… Мой Эни… И с той ночи все изменилось. Словно Кеноби переродился изнутри и какое-то время был словно подросток, запутавшийся в собственном изменившемся мировосприятии. Неуклюжесть и стеснительность в присутствии Энакина вдруг менялись на вспышки страсти, во время которых Оби умудрялся заливаться краской от макушки до груди, лишь бросив взгляд ниже пояса Скайуокера. Энакин же вел себя по-прежнему, не давя, принимая мужчину таким, какой он был, направляя в моменты нерешительности, одергивая или поощряя в моменты возбуждения в зависимости от ситуации. Кеноби учился понимать его в этом отношении, учился подстраиваться, запоминал и сам становился увереннее и спокойнее, хотя порой, конечно, накатывало прошлое, и тогда бывший джедай предпочитал до кругов перед глазами фехтовать в отдаленном уголке сада, очищая свое сознание от мыслей о прошлом, восстанавливая душевное равновесие, растворяя панику и тревогу в Силе. Не последнюю роль в этом играл и сам Скайуокер – его непоколебимость, его прямое и ясное «Мой» незримыми нитями держало Кеноби на плаву. Оно не сковывало, не лишало свободы или воли. Оно именно держало, как стержень, показывало единственно правильный путь, убеждая довериться, отдаться на волю сильнейшему, преклониться перед неизбежным и позволить решать за тебя. Выкинуть из головы проблемы, сосредоточиться на себе, на двойняшках, на новом мире, новой Империи в конце концов. На той неожиданно обретенной свободе от старинных предписаний, на вспыхнувших чувствах. И сейчас, стоя здесь и наслаждаясь прекрасным закатом, Оби-Ван вновь ждал возвращения своего Императора. За спиной раздались шаги, и мужчина спешно вернулся в свою комнату, встречая Скайуокера. Молодой человек устал, это было видно по бледному цвету лица, по кругам под глазами, по трещинкам на губах – снова кусал их в задумчивости, с теплотой отметил Оби, но тут же опустил взгляд в пол, когда встретился глазами с Энакином. - Приветствую тебя, мой Импера… Закончить ему не дали – Скайуокер быстро подошел к нему, прижался всем телом и поцеловал, сразу глубоко. Показал то, чего хочет. Поставил перед фактом. А он всегда получал то, чего хотел. Кеноби поплыл от этой властности, чуть лизнул губы Энакина напоследок и буквально стёк перед ним на пол, утыкаясь носом во внушительный бугор на штанах – на Скайуокере была джедайская роба, и от этого Кеноби повело еще сильнее, ему показалось на секунду, что они вернулись в прошлое, когда еще был Орден и Законы, и Оби-Вана перетряхнуло от подкатившего адреналина. Даже запах Энакина – озон от близости лайтсайбера, металл, пот… Кеноби повело сильнее, он захотел немного подразнить Энакина, испытать границы, внутри все сладко подобралось от страха и возбуждения, стягивающихся в неразрывный узел. Провел кончиком носа вдоль обозначившегося под тканью члена, горячо выдохнул на него и поднял глаза, видя во встречном взгляде темное, густое, жаркое желание, собственничество и самодовольство. Император не злился, он устал, но милостиво разрешил Оби-Вану ласкать себя, раз уж тому так хотелось. Медленно, далеко высунув язык, Оби провел им по рукояти меча, словно демонстрируя то, что сейчас сделает с членом Энакина, вызывая в горле того неконтролируемый рык, а в глазах все больше желтого – и от этого лишь захотелось громко простонать, как голодной шлюхе, довольной своим мастерством. Не размениваясь больше на мелочи, Кеноби быстро извлек из тесного плена горячий ствол и принялся облизывать широкими мазками, всем языком, не обходя вниманием ни одну венку, ни миллиметра натянувшейся крайней плоти, ласкал яички. Вернулся к члену, расположил головку на расслабленном языке, сцепил руки у себя за спиной и, не опуская взгляда с лица Энакина, медленно двинулся вперед, позволяя пенису самому свободно скользнуть внутрь до самого горла. Скайуокер захрипел, оскалился, словно зверь, схватил Оби-Вана за волосы и сам принялся двигаться внутри услужливого рта, входил то медленно, то быстро, иногда меняя угол, уже почти черными, с желтыми прожилками глазами смотря на то, как натягивается кожа щеки от упирающейся в нее изнутри головки его члена. Голодно прослеживал взглядом капельки слюны и смазки, что не удерживались во рту Кеноби, пальцами гладил уголки губ, натянутые до предела. Оби-Вану было больно, Оби-Вану было стыдно, Оби-Ван практически не контролировал свое тело, и от этого ему было так охуенно, что стало плевать на то, что из глаз катились слезы, воздуха не хватало, член проникал слишком глубоко, неаккуратно скользя по задней стенке глотки, обещая осипший голос, а собственный уже болезненно упирался в грубую ткань. Вопреки всему Кеноби взял глубже, сглотнул, застонал и сглотнул снова, когда с хриплым криком Энакин выплеснулся ему прямо в горло, даже не давая толком почувствовать вкуса семени. Руки Скайуокера опустились, но Оби-Ван не спешил отодвигаться, сначала старательно слизнул остатки спермы, слюны и смазки со ствола, а затем преданно посмотрел в глаза своего господина, молчаливо выпрашивая одобрение. И буквально просиял, когда тот легким движением погладил его по щеке. Мужчина не дернулся, когда Сила подхватила и бросила его на кровать. Энакин стал ласкать себя рукой и смотреть. Оби-Ван знал, чего тот хочет. Он быстро избавился от своей одежды, прогнулся в спине, сильнее разводя ноги, предоставляя лучший ракурс. Губы Скайуокера сжались, на лице заиграли желваки, когда Энакин увидел, как, подчиняясь воле владельца, дырочка ануса чуть приоткрылась, пульсируя. Влажная, готовая. Кеноби не использовал никаких игрушек, никаких пробок или прочего, пока ждал своего Императора. Он знал, что Энакин любит, когда туго, когда узко, когда только он, только его член, его пальцы, его язык. «О, да», - подумал Энакин. - «Я обязательно тебя вылижу. Но не сегодня». Скайуокер сбросил с плеч тяжелый плащ, забрался на постель позади любовника, становясь на колени над ним, и одним мощным, плавным движением вперед вошел сразу, до самого основания. Оби-Ван под ним облегченно застонал, комкая руками простыню у себя над головой. Да, он знал, запомнил, что не может себя трогать, не должен, пока Эни сам не скажет ему это сделать, не позволит кому-то другому ласкать его Оби-Вана, даже тому самому. Энакин двигался размашисто, сжимал пальцами ягодицы, разводил их в стороны и смотрел на то, как берет Кеноби, скользя внутрь, как Оби-Ван отдает себя, когда колечко ануса тянется за выходящим из него пенисом. Он впивался ногтями в мягкие полушария, оставлял следы, метил свою собственность, заявлял свои права, ставил клеймо. Оби-Ван чувствовал жжение от этих царапин и ничего не мог сделать, кроме как подаваться навстречу, хныкая, подставляясь, оглядываясь на все еще одетого Скайуокера. Самого Энакина этот контраст сводил с ума – он наклонился вперед, заскользил тканью о кожу, заставляя Кеноби передернуться всем телом, а потом впился зубами в оголенную, запрокинутую, буквально просящую о таком обращении шею. Оби закричал от обилия ощущений, они захлестывали его с головой, но не хватало еще капельки, совсем немного… - Мой. Только мой. И это стало последним, что помнил Оби-Ван, – он запрокинул голову, взвыл и кончил тугими струями на простынь, так и не ощутив ни единого прикосновения на своем члене. Энакин почти тут же последовал за ним, стараясь на последних толчках проникнуть как можно глубже, оставить свое семя в любовнике, сделать его полным. Отдышавшись, он избавился от одежды и улегся на кровать, прижимая Оби-Вана ближе к себе, мягко массируя рукой его живот, нежно целуя в макушку, укладывая голову любовника себе на плечо. - Мой, - почти уснув, прошептал Энакин. - Твой, мой Эни… - услышал в ответ.