Эта тьма и есть свет

      Сорок дней качки, половина лошадей, три тысячи всадников — Гуннар записывает на коротких листах. Уверяет, полезно будет потомкам. Если мы попали в Валхаллу, читать записи Гуннара будет некому.        — Лучше бы здесь никому не жить, — говорит хозяин, разглядывая ровную кромку берега. Пристать у такого сложно. Придется строить помосты для лошадей. Будет возня, южане устроят давку.        — Если здесь никто не живет, хозяин, мы умрем с голода, — отвечает Гуннар.        — Я же просил не называть меня хозяином, — он хмурится. До сих пор.       По палубе бежит сломя голову Роуни — вот кому не страшны были ни качка, ни голод. Тощий эльф и его укутанные в черное соплеменники вовсе не заметили неудобств. Невольно задумаешься, какого им жить подле городов южан.        — Башня! — кричит Роуни, чуть не падая перед хозяином.        — Уже? — хозяин вздыхает.       От голода и качки он похудел вместе со всеми — ел, сидя за общим столом. Первые дни южане боялись поднять на него взгляд — помнили крики и кровь — потом стали коситься с презрением. Тогда их стало еще меньше, и с тех пор столы всегда были общими.        — Она активна, — Роуни задыхается, но продолжает говорить, — видите, над ней облака немного расходятся в стороны? Подойдем ближе, можно будет понять, есть ли связь.        — Возьмешь его, еще пару эльфов, поедете к башне. Все, что сможешь выяснить за короткую вылазку, расскажешь мне. Главное, чтобы вас не заметили, — говорит мне хозяин.        — Они уже заметили нас! — кричит Роуни.        — И проследи, чтобы он вернулся живым, — продолжает хозяин, кивая на бледного эльфа.       Одним вечером я спросил у Гуннара, для чего Роуни поплыл с нами. Гуннар ответил, остроухий хочет отомстить. Для живущего местью Роуни кажется слишком беспокойным. Когда цель ясна, выбить из колеи трудно, а этот трясется от каждой новости.        — Вы не понимаете? — спрашивает Роуни, когда пара из ближайшего круга — Фьорн и Хорри — оттаскивает его на нижнюю палубу.        — Я понимаю, — тихо отвечает хозяин, хотя кроме нас с Гуннаром, да десяток из круга, его никто не слышит. — Жаль только, ты не понимаешь.        — Искать лес? — спрашивает Гуннар, разглядывая равнину, раскинувшуюся до горизонта.        — Без толку, — отвечает хозяин. Иногда он думает в точности как вестурландец из ямы.        — Воду? Дичь?        — Сначала лагерь, дозоры и башня, потом остальное. Одна ночь у нас есть, никто не успеет собрать войско в тысячу голов за такое время, даже эльфы.

***

      Он оказывается прав, как сотню раз до этого. Ночь проходит спокойно. Дозорные не смыкают глаз, но остальные — спят так, будто родились накануне, тихо и мирно. Прохладный ветер от воды усыпляет лучше костра. Утром возвращаются разведчики: вода, лес, дороги — им удалось найти все.       Бальдр опаздывает. Видно это не по солнцу — светилу безразлична судьба одного раба. Видно по лицу хозяина. Оно становится все мрачнее, пока к полудню не превращается в безжизненную маску. Круг ходит за ним по пятам, скалится сталью: копьями, остриями стрел.        — Они возвращаются, хозяин, — говорит дозорный, и лицо под маской расцветает.       Бальдр тащит остроухого волоком, подталкивает, пинает. Видно, эльф совсем плох. Плачет, не скрывая слез, то и дело порывается бежать обратно. Не нужно быть мудрецом, чтобы понять, отчего задержка.        — Я говорил ему! — эльф бросается хозяину под ноги, едва они подходят достаточно близко. — Велел ему открыть двери. Он не послушал.        — Чисто, хозяин, — говорит Бальдр, ни взглядом, ни жестом не показывая, как ему тошно возле эльфа.        — Нет там ничего чистого, она вся горит, — продолжает остроухий, ползая по земле, — они уже знают, где мы. Они пришлют войско. Нужно было войти внутрь. Я бы вошел! Я бы сделал это!        — Вокруг никого не было? — спрашивает хозяин, не удостоив эльфа даже взглядом.        — Ни души, — говорит Бальдр, — мы проверили дважды.        — Они все знают, все знают! — причитает эльф.        — Заткнись! — хозяин пинком отталкивает его прочь. — На тебя смотреть тошно. Неужели ты думаешь, они всесильны? Неужели думаешь, мы ничего не можем сделать?       Эльф стирает с лица грязь и поднимает на хозяина испуганный, затравленный взгляд.        — Думаешь, твои Башни все могут? — хозяин усмехается. — Если бы они все могли, они бы правили этой землей. Если бы все было так, как ты говоришь, мы с тобой не стояли бы сейчас на этой земле. Ты умеешь читать, эльф?       Дрожащий комок грязи и слез кивает — даже мне становится тошно.        — Ты знаешь, как в хрониках Башен называют Вестурланд?        — Кварта, — шепчет эльф.        — Кварта — пятая, — повторяет хозяин. — Есть Терция — третья. Есть Кварта — пятая. Где-то должны быть Квинта, Секунда и Прима. Их может быть больше. Очевидно, что они прервали все связи между островами. Они постоянно находятся в состоянии войны, понимаешь? Нет никакого заговора, сообщества. Только кучка дорвавшихся до древних артефактов глупцов вроде нас. Но у них нет преимущества, которое есть у нас, эльф. Догадываешься, о чем я?        — О вашем войске? О коннице? О воинах Вестурланда?        — У нас есть я, — лицо хозяина искажает жестокая усмешка и он уходит быстрее, чем эльф успевает осознать, что к чему.       Я провожаю взглядом укутанную в подбитый мехом плащ фигурку и понимаю, что кто-то смотрит на меня — это Бальдр. Оказывается, он тоже улыбался.

***

      К утру остроухий выглядит на сотню лет моложе. Я приглядываю за ним, потому что Гуннару кажется, эльф может причинить немало хлопот.       Теперь острые уши отмыты, волосы убраны на странный манер его племени в косу. Хозяин рассказывал, так принято на войне. Эльф уходит в лес, доложив дозорным, что вернется к рассвету, и они едва узнают его, когда он возвращается со связкой дичи, чистого, с ясным взглядом.       Я бы решил, эльф чудом добрался до Башни и воспользовался ее помощью, но такое невозможно, а дозорные утверждают, что он не уходил вглубь леса, шел по окраине.       Дичь остроухий тащит в круг хозяина — кладет им под ноги и отвешивает глубокий поклон. Я объясняю им, что так принято у эльфов просить прощения. Они мрачно кивают, что поняли, и хоть острые уши им поперек горла, связка дичи — достойный подарок. Через час от костров раздается приятный запах. Другие завидуют нам, поглядывают, как мы выбрасываем косточки.       Тогда выступают другие эльфы — в живых осталось всего трое. Они оставляют мешки с походными вещами, берут с собой лук и стрелы — уходят в лес. Их не видно дольше, чем Роуни — вспоминаю, как его зовут, пока дожевываю зайца. Но когда они возвращаются, дозорные сами идут навстречу. Три связки мяса — больше, чем было у нас много недель.       Для тысяч голодных ртов — крохи, но они рождают надежду, как говорит Гуннар. К обеду охотники берут с собой терцианцев из тех, что моложе. Объясняют, что важнее всего — тихий шаг. Вестурландцы от природы высокие, сильные, поэтому дичь слышит нас за много шагов.       В шатре хозяина крики, споры — то и дело приходят разведчики, потом уходят обратно. Меня не зовут — велено отдыхать. Роуни приносит еще одного зайца, говорит — мне одному. Я мотаю головой — так не делается. В одиночку есть, когда другие голодают, не станет ни один Вестурландец из ям. Гуннар смог бы — надзиратели другого сорта. Мы — никогда.        — Отдай, кому сам знаешь, — просит Роуни. — Сегодня больше идти нельзя. Ночь — выйдут хищники. Кто знает, какие тут порядки после заката.        — Где же твои сородичи? — спрашиваю, а сам взвешиваю в руке тушку. Отдам Гуннару — он весь день в шатре, спорит с терцианцами, надрывая горло.        — В лесу, — отвечает Роуни, — они останутся там, чтобы лучше разобраться. К утру мы будем знать, кого стоит опасаться в темноте.        — Они будут там спать? — удивляюсь.        — Нет, они будут смотреть и слушать. Опасно, но другого пути нет. Последыша такому не обучишь.        — Ну а ты что же? Останешься тут? — вспоминаю, как он валялся в ногах у хозяина.        — Я пришел отдать тебе последнюю добычу, — отвечает Роуни, — а теперь пойду обратно в лес. Но стрелять больше нельзя — запах крови привлечет лишние рты. Понимаешь?       Киваю, что уж тут не понятного.        — Роуни? — окликаю, когда он собирается уходить.        — Что, Бальдр?        — Почему…        — Почему так изменился? — эльф сощуривает и без того узкие глаза. — Он прав — вот почему. Мы так долго боялись Башен, что я и думать забыл, как все устроено. Мне казалось, я лучше всех понимаю, что к чему: из-за Морохира, из-за книг, которые прочел. Оказывается, они еще больше запутали меня. Иногда, Бальдр, от знаний никакого толка.        — От знаний есть толк, Роуни. Помнишь Маяк? Помнишь Сьюзи? Шайни? Если б не знания, все мы сидели бы теперь в своих ямах.        — Об этом я и говорю, Бальдр, — эльф отворачивается и уходит. О чем он хотел сказать, я пойму еще очень нескоро.