Эта тьма и есть свет

      На лице Бальдра счастливая улыбка — сегодня он во главе отряда захватил город. Я смотрю на него, сердце замирает. Он радуется тому, что лишил жизни сотни иноземцев. Для него это высокая честь, теперь ему наливают добытого из погребов местного правителя вина у каждого костра. Иногда он поглядывает на меня, но с каждой кружкой этих взглядов все меньше. Слава и радость захватывают его целиком.       Вестурландцы не подходят ко мне из уважения, терцианцы — из страха. Элвен снова пропали в своих лесах, а горстка отправленных Марком жителей Союза мрачно точит оружие к следующему дню. Они не привыкли жить так, им страшно.       Я один.       Мысль, уколов озарением после победы, становится навязчивой. Раньше она заглядывала только в особо тяжелые дни. Никогда — вместе с одержанной победой.       Победа должна приносить удовольствие, иначе для чего она нужна.        — О чем вы думаете? — спрашивает Гуннар, усаживаясь возле моего костра.        — Об одиночестве, — я отвечаю ему, потому что не знаю другого человека, которому мог бы сказать такое, не опасаясь измены, непонимания, обиды. Я радуюсь, что Фредди мертв. Мы похоронили его, бросив в море. Надеюсь, теперь его бедная жена будет счастлива.        — Мы далеко от дома, — говорит Гуннар. Первые годы меня удивляло, как житель Вестурланда может так хорошо разбираться в других людях. Потом Бальдр объяснил мне, что Гуннар был надсмотрщиком. Разбираться в людях было его работой. Он точно знает, как обращаться с такими, как Бальдр, с такими, как я, с такими, как Роуни. Для каждого у него свой подход. Мне бы его талант, не пришлось бы тогда покидать Терцию.       Я представляю себя, живущим в замке, за стеной, представляю приемы, попойки, турниры. Было бы это лучше того, что есть у меня теперь?        — Нет, — отвечаю я самому себе, — у меня никогда не было дома.        — Вы… — Гуннар сам себя обрывает. Когда говоришь с ним так, наедине, сложно сказать, нарочно он оборвал себя или так вышло случайно.        — Договаривай.       Обо мне, должно быть, люди думают так же. Поди, разберись, что у него на душе. Вот почему никто не приходит к нашим кострам, чтобы предложить кружку вина.        — Вы можете его построить, — говорит Гуннар.       Он не смотрит мне в глаза — знает, что я злюсь, когда Вестурландцы делают так. У них особый взгляд. Холодные глаза пронизывают насквозь. Даже когда они радуются, кажется, что вот-вот один из них набросится на тебя с копьем наперевес.        — Я не из тех, кто строит, Гуннар, — мне хочется, чтобы он правильно понял это.        — Я знаю, — отвечает Гуннар. — Возможно, вы найдете его здесь. Или на другом острове. Где-то далеко.       Он уходит от костра, а я вспоминаю время, когда мог думать только о победе. Вспоминаю глупый бунт аристократов Терции, свое послание Башням. Даже мне самому тяжело поверить, что прошло так мало лет. Кажется, я прожил несколько жизней.

***

      Утром не могу отделаться от кошмара — мне снилась мать. Во сне я пытался спасти ее, бежал прямо на убийцу, но Фредди схватил меня за руку и дернул на себя. Он сказал, что я чуть не погиб там, и только его находчивость спасла мне жизнь. Мой сон был обычным воспоминанием. Все так и было в реальности: до боли крепкий захват, убийца у кровати матери, ее тело.       У мамы было красивое лицо, она умела подчеркнуть его прической. Ее любимая служанка вечно бегала в город за всякими безделушками. Кое-что обходилось недешево, но чаще в волосах мамы были простые цветы. На улицах города о ней говорили только хорошее. Она была доброй, щедрой, никогда не задирала нос. Кто бы ни пришел к ней за помощью, она старалась изо всех сил. Наверное, ей было ужасно скучно в замке. Она не видела ничего, кроме этого города. И умерла в его стенах.       Мне в голову приходит неожиданно ясная мысль: Фредди убил ее. Не сам — он все время крутился возле меня. В какой-то момент в суматохе он предложил посмотреть, все ли в порядке с ней, мы открыли дверь, и я увидел убийцу. Каковы были шансы? Настоящий профессионал скрылся бы сразу, спустя секунду-другую.       Он все подстроил. Он сделал так, что я считал себя обязанным ему. Сделал так, что я начал безоговорочно доверять ему.       Теперь я привязываюсь к Гуннару и Бальдру. Сколько времени пройдет, прежде чем я пойму, что они тоже используют меня?       Сколько времени пройдет, прежде чем они поймут, что я использую их?        — О чем вы думаете? — спрашивает Гуннар.       Мне кажется, я уже слышал от него этот вопрос недавно, но мои мысли — о дне, когда умерла мама.       Марк был прав — я убил ее. В моих руках не было клинка, я не знал убийцу, но мое желание заполучить беспринципного, преданного союзника сыграло со мной злую шутку. Беспринципные союзники — глупость. Чтобы стать для кого-то союзником, другом, нужно ценить чужое доверие.        — Я вспоминаю мать.        — Какой она была? — спрашивает Гуннар. В его руках бочонок с ледяной водой — он знает, что с утра я люблю хорошенько отмыть лицо и руки.       Вспоминая ночь, когда убили маму, я ищу короткое слово, которое Гуннар смог бы понять. Вестурландцы ценят краткость. Для них то, что нельзя поместить в одно слово, недостойно мысли. Они считают, нельзя одновременно размышлять о многих вещах.       Мысленно перебирая в голове прекрасные черты лица, я отвечаю ему:        — Доверчивой.       На самом деле, я говорю о себе. Доверчивость матери — вот что мешает мне избавиться от людей вроде Гуннара и Бальдра.

***

      Остров оказывается огромным. До восточного берега мы идем несколько месяцев. Здесь два государства, хотя я не вижу разницы между ними. Простые жители селятся небольшими деревнями на холмах. В низинах болота, после дождей они разливаются и перетекают одно в другое ленивыми ручейками.       Терцианцы в восторге — они давно не видели столько пресной воды. Самые здоровые подыскивают участки для семьи, а те, кто хуже перенес плаванье, просто радуются возможности пить вдоволь.       Замки, которые захватывать легче, чем ставить лагерь, сдаются до начала осады. Они отправляют парламентеров, приносят дары. Им нечего поставить против моего войска. Бальдр каждый вечер празднует, а Гуннар — хмурится.        — В чем дело? — спрашиваю я, когда очередной замок взят и воины моего круга боевыми ножами делят ломти сыра.        — Помните Восточный Маяк? Те эльфы бежали. Их Морохир пытался увести их. Здесь должны быть другие. Должно быть что-то, от чего он пытался их защитить.        — Защитить?        — Он надеялся, что найдет для них землю, на которой никто не живет.        — Почему ты так думаешь?        — Вы делаете то же самое.       Я молчу — вестурландец, как всегда, прав. Каждый вечер я надеюсь, что замок, который мы взяли — последний. Каждый вечер я жду, что вдали покажется крутой утес, ведущий к побережью. Мы останемся жить на этих болотах, я сожгу флот. У меня все еще есть горючая смесь, и теперь она нужна, как никогда раньше. Орда, которую я собрал, катится вперед подобно гигантскому колесу — я не управляю ей. Никто не управляет, даже те, кто крутится вместе с колесом. Остановить нас может только трагедия.

***

      Угрозу находят Роуни и его эльфы. Они скользят в мою палатку неслышными тенями — только Бальдр успевает заметить их и хватает Роуни за руку. Эльф сбрасывает капюшон, срывает повязку со рта — он так бледен, будто увидел свою смерть.        — Их сотни, — говорит один из его спутников.       Наконец Роуни заставляет себя успокоиться и рассказывает. Они охотились поблизости от деревни. Старались не задеть силки деревенских мастеров, чтобы те смогли собрать причитающееся утром. Пошли в обход.        — Мы никогда не заходили так глубоко — это чужой лес, — оправдывается Роуни. — Нас всего трое — слишком мало. Там сотни элвен. Возможно, гораздо больше. Мы увидели несколько лагерей.        — Они хорошо вооружены? — Бальдр теперь задает вопросы так же хорошо, как наносит удары.        — Луки, копья, возможно, мечи — этого я не увидел.        — Они далеко?        — Близко, — Роуни опускает голову, — меньше часа.        — Они не подойдут близко, — я уверен в этом.        — Сейчас — нет, — добавляет Бальдр.       Мы ждем. Элвен не видно почти неделю, потом начинают пропадать люди.       Почти всю территории небольших государств занимают леса. Мы стараемся обходить их, используем старые дороги, протаптываем новые. Но порой встречаются участки, где деревья совсем близко подступают к нам, и пройти мимо удается девятерым из десяти.       В детстве мама говорила, что у элвен можно научиться лишь одному — терпению. Я начинаю понимать ее слова.       Спустя месяц ближний круг призывает к ответу. Им нужно знать, что потери — не зря. Они хотят рассказать остальным, что мы дадим отпор врагу.       Я мечтаю отправить войско прямо в гущу леса и смотреть издалека, как огромное колесо пропадает в зеленой тишине деревьев.

***

       — Тебе надо отвлечься, — говорит Бальдр в одну из ночей.       Я протираю лицо ледяной водой — на этом острове мне все время жарко.        — Тебе надо посмотреть на них своими глазами, — продолжает он.       Я беру тряпку, погружаю в ведро руку по локоть, чувствую, как начинает неметь запястье.        — Ты слишком много времени провел среди своих.       Тряпка жесткая, ледяная вода на ней от соприкосновения с кожей быстро теплеет. Я смываю с тела наш пот. Мне хочется оказаться в Терции, выйти на балкон и посмотреть вниз. На гетто, на рынки, на Площадь.        — Нам нужно вернуться, — говорит Гуннар.        — Нет, — отвечаю я.       Отступать поздно.