4. Терцианское гетто. Молодые побеги
7 ноября 2017 г., 17:52
Старые стены покрыты слоем копоти. Кое-где она отошла после дождей, но большая часть гетто похожа на отгоревший уголек в костре.
— Вам запрещено ходить по другой части города в ночное время, — говорит дрожащим голосом малолетний герцог. Его отправили, потому что не жалко. Он согласился, потому что не умеет отказывать. Теперь особенно легко читать по лицам. Теперь, когда этих лиц за спиной тысячи.
— Мы помним правила, вам не о чем волноваться, — отвечаю я, сопровождая слова вежливым поклоном. Нет дурного в том, чтобы высказать уважение человеку, который согласился в одиночку вести переговоры с войском.
Никаких секретов и волшебства здесь я не знаю, но элвен теперь называют меня Шайнарой — Сияющей. Когда они произносят это, каждый опускает взгляд. Раньше было бы неприятно, а теперь — я тоже опускаю взгляд, показывая, что благодарна, и мы расходимся.
Маленький герцог водит меня по улицам, рассказывает, что пытались сделать последыши, когда элвен покинули гетто.
— Мы пытались оттереть сажу всякими средствами. В городе до сих пор можно почувствовать запах гари. Камни пропитались. Я сколько себя помню, все время этот запах. Подышать отправляемся за город, редко. На дорогах не спокойно.
— Ваши урожаи гибнут, — я говорю это спокойно, без угрозы, но маленький герцог смотрит растеряно. — Я знаю, что вы голодаете. Вот почему мы пришли. У нас есть дичь, мы умеем выращивать овощи, в лесах достаточно фруктов и ягод.
— Тогда, — он отступает подальше от стражников, которые издали наблюдают за нами, — зачем мы вам?
— Потому что мы в долгу перед вами, — я улыбаюсь так искренне, как только могу. — Потому что мы не сможем построить такой же красивый город быстрее, чем сменятся поколения. Потому что вместе мы легко преодолеем голод и сможем защитить себя.
— От кого? — мальчик совсем напуган. Хорошо бы ему научиться держать себя.
— От разбойников, от диких зверей, — отвечаю я, скрыв самую главную угрозу — Башни. С ними разбираться не ему. Не последышам, которых Башни должны были защищать. С ними должна разобраться я и мой народ. Люди страдали достаточно.
— Хорошо, — светлеет мальчик, — с ними совсем нет сладу.
Мы расходимся добрыми друзьями, и хотя я знаю, что он — всего лишь пешка в руках жестоких представителей своего рода, на душе светлеет.
Отчищать копоть тяжело. Работать приходится руками. Я прихожу к стенам вместе со всеми и стираю щетки в пыль. Одну за другой, пока под слоем черноты не проглядывает белый камень. Терция красива — только здесь можно найти столько прекрасных камней. Скалы, выровненные постоянными ветрами, прячутся под тонким слоем плодородной почвы. Копни — получишь мрамор, копни глубже — россыпь драгоценных малахитовых пластин.
Когда люди смотрят, как я чищу грязь, они начинают шептаться. Между нашими народами больше общего, чем они могут представить, и больше различий, чем мне хотелось бы. Они никогда не поймут, почему я, Шайнара, отскребаю копоть от стен. Для них я остаюсь загадочной остроухой.
Пока продолжается работа, я вспоминаю стражника, который подарил мне леденец. Вспоминаю Уильяма. Вспоминаю Жана.
Он ушел. Я показала ему карту и объяснила, как найти Лоссэ. Он просил меня рассказать о монстре, который убил Сьюзи. И я не сумела солгать. Теперь он уже должен дойти до северного побережья, а там остается только идти за солнцем. Лоссэ стоит на скале, одинокая и опасная. К ней приходили, когда становилось слишком холодно. Старейшины считали, что холод приносит северная башня. Теперь я знаю, что это ложь. На самом деле, Лоссэ не отвечает за холод или тепло. Она не отвечает ни за что в мире, потому что единственная цель, с которой построили Башни, давно забыта. Мы хотели помочь людям — последышам. Мы ошиблись, забыли обо всем и теперь искупаем вину.
Пальцы болят от тяжелой работы, мы все выглядим заморышами, испачканными в саже. Стражники на стене верхнего города смотрят свысока. Никто не плюется, как раньше, никто не говорит бранных слов. Они напуганы. У них нет войска для защиты, и две тысячи элвен под стенами города произвели достойное впечатление.
Кланы продолжают прибывать. Когда новый клан входит в гетто, я встречаю их, разрываю надвое тряпку и отдаю одну половину Старейшине. Большинство принимает дар, но некоторые уходят. Я надеюсь, что больше мы не встретимся с ними.
— Шайни! — так зовет меня теперь одна только Гилл. Она помогает мне, когда не хватает двух рук. Носит свитки из верхнего города, говорит со стражей. Она умна, жаль только, что ее Старейшина покинул нас во время перехода. Мы почтили его память, как он хотел того, но Гилл до сих пор не забыла. Я часто вижу, как она плачет.
— Что-то случилось?
— Шайни, там пришли от твоего герцога, — говорит Гилл, а потом хихикает в ладошку — как маленькая.
Я выхожу встретить последышей. Их трое, все они одеты в холщовые рубахи, штаны и простые сапоги, но взгляды выдают в них аристократов.
— Чем я могу помочь вам?
— Его Величество… — начал было один — самый высокий и тощий.
— Ты что? — другой, низкорослый с рыжими кудрями, толкнул его в бок. — Нельзя так говорить!
— Извини, — высокий потупился.
— Нас послал Генрих, — отодвинув товарищей, выступил третий — черноволосый, с вызывающим хмурым взглядом. — Сказал, тут можно помочь. Так что, можно?
— Конечно, — я улыбаюсь с радостью — на сердце легко, впервые за много лет. — Конечно, можете.
Я разрываю свою тряпку надвое. Элвен замирают, глядя, как я приветствую людей тем же жестом, которым встречаю Старейшин кланов.
Рыжий и высокий растеряны — они видят, что происходит нечто из ряда вон, но не знают, как вести себя. Черноволосый снова выступает вперед, берет половину тряпки и кланяется, согнув спину надвое. Через неделю я узнаю, что его семья едва не погибла во время первого голодного года. Их спасло, что неподалеку поселился клан элвен. На серебро, камни, соль, посудную утварь удалось выменивать тушки мелких зверьков.
Его зовут Эдгар, и он старается больше других. Чаще ходит менять воду, реже отдыхает. Через две недели он приводит еще двух знакомых. Через месяц нам помогает больше сотни последышей. Они приходят молча, приносят с собой только тряпки и ведра. Вечером уходят. Иногда я нахожу свертки с хлебом. Он отвратительный на вкус, но мы съедаем его, передавая ломти по кругу. Разве важен вкус, когда люди отдают последнее?
***
Маленький Генрих стоит рядом со мной на стене верхнего города. Он радуется лучам восходящего солнца, и его тонкая рука, вскинувшаяся над толпой, заставляет всех замолчать. — Мы рады, что вы вернулись, — говорит он. Только это — больше сказать ему нечего. Он не может пообещать нам то, что не разрешат ему землевладельцы и казначеи. Он даже не имеет права самостоятельно прийти к нам. Об этом рассказал Эдгар. Генриха держат возле трона, потому что его родословная безупречна, а еще потому что он легко соглашается на все, когда речь заходит о конфликтах. Эдгар сказал, Генрих стоял на стене, когда подожгли Площадь. Будь я там, наверное, я не смогла бы сделать больше ни шагу. Элвен встречают его слова, протягивая руки вперед. У нас не принято кричать и аплодировать. Руки, которые тянутся к молодому герцогу, сжимают побеги полевых цветов, лесные ростки, семена, обереги. Проходит еще месяц, растения приживаются. Принесенная издалека земля помогает им почувствовать себя, как дома. К небу тянутся молодые деревья. Нарушив все запреты, Генрих приходит, чтобы посмотреть на них. Он рассказывает мне, что почти четыре года не покидал верхнего города. От него требуют все время быть на виду, потому что его смерть будет слишком болезненна для тех, кто борется за трон. Пока Генрих жив, они совещаются, продвигаются нужные решения, делят казну после скудных сборов. — Больше всего я боюсь умереть, — говорит Генрих. Его слова поражают меня, потому что я понимаю их подлинный смысл. Он боится не собственных страданий. Он боится навредить городу, в котором живет, своей смертью. — Почему вы плачете? — спрашивает он, беззаботно улыбаясь. — Я вспомнила одного человека, — отвечаю я, — вы мне его напомнили. На самом деле, я вспомнила многих: Сьюзи, Уильяма, Жана. Роуни, который теперь уже точно сгинул. — Наверное, он был хорошим? — Да, — я стираю слезы рукой. Впервые за много лет она идеально чистая. Мы гордимся чистотой, которую помогли создать люди. — Да, он был очень хорошим.
