snake eyes

Белый порошок на поцарапанном зеркале расчерчен на несколько ровных полос кредиткой — она отброшена на самый край тяжёлого письменного стола. Рядом с ней же лежит смятая, местами надорванная от бесконечного скручивания-раскручивания двадцатка, и на неё почти не попадает свет настольной лампы. И сквозь приоткрытые шторы летит холодный луч света от одинокого фонаря, оставляя узкую полосу света прямо на лице мужчины, откинувшегося в кресле. На несколько минут он замирает, словно сделанный из металла и бетона, но вновь оживает, когда холодный ветер рывком распахивает неплотно закрытое окно, ударяя раму об острый угол стены. Стекло чудом не лопается, и дерево рамы тоже остаётся целой. Сквозняк неприятно тянет холодом по спине и приходится встать, чтобы захлопнуть окно. Джеймсу Барнсу двадцать шесть и вот уже полтора года, как он не слезает с наркотиков. Все закрутилось ещё в старшей школе. Началось с безобидной травки, а закончилось передозировкой в школьном туалете, реанимацией и до боли тяжёлым взглядом отца (ты-никогда-не-был-мне-настоящим-отцом). Тогда Джеймс всерьёз начал пытаться завязать с этим (не ради Тони, ради себя). У него получилось — и его выдержки хватило на несколько лет. Джеймсу Барнсу двадцать шесть и он совсем похерил жизнь. Слава богу, ему хватило ума доучиться в колледже и получить это чертово высшее образование — бесполезная штука. Он даже честно искал работу, но не успел до того, как его жизнь окончательно покатилась по наклонной, да и не захотел — кому сдалась работа, если в ближайшие несколько лет тебе точно не грозит возможность быть выкинутым на улицу? Бывших наркоманов не бывает, так? Руки начинает трясти мелкой дрожью. Джеймс не может и не хочет сопротивляться, хоть прошло каких-то два или три часа. Купюра шелестит вымученно, Барнс рывком склоняется на столом и глубоко вдыхает. Это уже давно не приносит яркого чувства, не пробивает с головы до ног мелкой дрожью, как было в первый раз. Просто приносит облегчение, да и Джеймса не ломает так, что хоть на стенку лезь и волосы выдирай — это ощущение он тоже хорошо помнит. Пожалуй, даже слишком хорошо. У Джеймса яркий рот, который до непристойного красиво выделяется на бледной коже лица. Губы едва-едва шевелятся, будто бы он говорит сам с собой. У Джеймса восхитительные острые скулы и светлые глаза. Блестящие, с пушистыми ресницами, стремительно темнеющие, когда зрачок разливается едва ли не на всю радужку. Как солнечное затмение — но с серо-голубым холодным солнцем. Из носа течёт тёмная струйка крови. Неторопливо стекает по впадинке над верхней губой, задерживается, прежде чем скользнуть наискосок по губам и дальше — аж до подбородка. Барнс дёргается, чтобы стереть её уже тогда, когда на белой рубашке расцветает первая ярко-красная роза. Он знает, знает, что это из-за наркотика, знает, что если не остановится, то уже не сможет обратить последствия. Но не останавливается. Нередкие любовники на одну ночь (твою мать, они такие же торчки, как ты!) на самом деле тащились от одного лишь вида Джеймса под кайфом. Он и не спорил, что выглядел охуенно — раз или два баловался с записью на камеру. И бесконечно много раз пересматривал чертово видео, выедая собственный мозг по чайной ложке. Ведь ему действительно нужна была помощь. Говорят, осознание болезни — первый шаг к её излечению. Наташа звонит как раз вовремя: Джеймс медленно отходит и даже ссыпает наркоту обратно в пластиковый пакетик. Этот самый пакетик он надежно прячет (или так кажется Барнсу). Приятный женский голос что-то увлечённо рассказывает, спрашивает, но Барнсу удается уловить только последние несколько слов. — Я заеду за тобой, ты не против? Разумеется, Джеймс не против. Он никогда ещё не отказывал Наташе — она всегда знала лучше всех остальных, чем его можно приободрить, когда лучше позвонить и потратить несколько лишних минут на разговор, а когда стоит оставить в покое и не ебать мозг унылыми однообразными советами. Барнс согласно кивает, на секунду забыв, что говорит по телефону. Романова терпеливо переспрашивает ещё раз, заранее зная ответ, и в конце фразы слышится тихий вздох. Но оба по негласному договору делают вид, что ни в одном из их разговоров никогда не было укоризненных (иногда ощутимо горьких) ноток. Романова узнала о зависимости раньше, чем Тони — опекун Джеймса. Едва ли не раньше самогó зависимого. Он как раз находился на стадии отрицания.

***

В клубе тесно, душно, люди едва ли не насмерть давят друг друга, склеиваясь в одно целое из потных тел на танцполе. Музыка пульсирует под кожей, растекаясь и собираясь в пучки, стуча в одном ритме с сердцем. Так накурено, что в воздухе висит плотная завеса тумана из сигаретного дыма. Она плавно перетекает из одного цвета в другой под широкими лучами света прожекторов. Запах дыма тяжёлый, ощутимо бьет по лёгким, но именно это кажется Джеймсу важным сейчас. Это — сигареты, бесконечно много алкоголя и маленький пакетик кокса, спрятанный в кармане. Барнс никак не может прекратить о нем думать, представлять, как наконец рассыпет дорожку на холодный мрамор столешницы и снова вдохнёт, забываясь. Ощущение почти реально, но он упрямо мотает головой и все исчезает. Вместо этого — тяжёлый стакан виски, мгновенно запотевший от контраста температур горячих рук и кубиков льда. Наташа сидит рядом, точно так же утопая в мягком кресле, склонившись к уху миловидной девушки с прелестной россыпью оранжевых веснушек на лице и что-то ей нашёптывает. Джеймс помнит её, Пеппер, кажется? Он видел уже несколько раз, как Романова появляется с ней под руку и неизменно сияет. Он честно рад за Наташу — такой живой её давно не видел. Джеймс докуривает четвертую или пятую сигарету, когда Пеппер заливисто смеётся, изящно запрокидывая голову назад. Наташа хищно сверкает глазами и Барнс понимает — остаток вечера ему суждено провести одному. По крайней мере, не в компании знакомых людей. Он проталкивается через колышущуюся в такт музыке толпу, острыми плечами прокладывая себе дорогу. Барная стойка светится мутным голубым прямоугольником и Джеймс невольно ассоциирует его с маяком, усмехается про себя — даже в его мыслях это выглядит так иронично. Он надирается в хлам просто для того, чтобы надраться. Все вокруг точно такие же и единственная разница между ними и Джеймсом в том, что они преследуют чётко очерченную цель здесь. Может, кто-то хочет забыться, кто-то не теряет надежды, а может, просто мозг Барнса уже слишком затуманен алкоголем? Бармен уже косится на него то ли с сочувствием, то ли с укором в тёмных глазах, тихо цокает языком, когда Джеймс (еле связывающий слова) просит повторить заказ. Безумно хочется поговорить, пожаловаться на свою нелёгкую судьбу наркомана-папенькиного сынка, чтобы обняли, пожалели, ещё и конфетку дали. Сколько прошло времени, сколько было выпито… Никто не следил за этим, и Барнсу это было не нужно. Еле стоя на ногах, чуть ли уже не ползя на четвереньках, парень решил всё-таки свалить из этого убогого места, которое приобрело этот статус после какой-то порции алкоголя. Пробираясь сквозь танцующую толпу, Джеймс спотыкался и нецензурно бранился, не стесняясь обстановки. Громкая музыка всё равно бы не дала услышать ругательства. Наконец, покинув пьяное месиво на танцполе, Барнс направился к выходу. Его взгляд не был сосредоточен ни на чём… Но что за чёрт! Внезапно его серо-голубые глаза, которые слипаются от воздействия наркоты и выпитого алкоголя замечают знакомый силуэт. Барнс что-то злостно прошипел себе под нос и сжал кулаки. Он прищурился и попытался разглядеть затуманенным взором, тот ли это человек, который ему привиделся? Дерьмо! Вечер приобрел самые хуевые окраски. Кого он точно видеть не хотел ни тут, ни в городе, ни на планете, так это его. Горький вкус появился во рту. Видимо, сейчас весь алкоголь, что влил в себя Барнс, может быть на полу. Это не то, что желал Джеймс. Медленно плетясь к выходу из ада, парнишка испепелял столь ненавистный силуэт. Когда он понял, что это он, то сначала на его лице появилось удивление, но сию же секунду брови Барнса сползли к переносице, и на лице отразилась гримаса ненависти. Наверно, Барнс впервые в свое жизни молился. Молился, чтобы его не заметили, чтобы он свалил и дома опять принял спокойно новую дорожку. Но спокойствие ему только снилось… Спустя доли секунд, знакомая фигура шла в направлении Джеймса. Парнишка же буравил ненавистным пьяным взглядом приближающегося человека. И вот, когда между Баки и ним оставалось каких-то гребаных 50 сантиметров, а может и метр, Джеймс со всей дури, что в нём была, замахнулся и нанес удар. Парень, напротив Барнса, отшатывается и вытирает кровь, которая начала течь из губы. В его взгляде читается удивление и невысказанный вопрос. — Джеймс… — Баки не дает договорить, хватает парня за шею и резко дергает на себя, ударяя при этом коленом в солнечное сплетение. — Мудак, — шипит Джеймс и ещё раз дергает на себя парня, повторяя удар в грудь. Завязывается драка. Следует удар за ударом. У одного из них после особо сильного удара что-то даже хрустит, но оба слишком увлечены, чтобы прерываться на такие мелочи. Но через несколько минут обоих парней вышвыривают на улицу несколько вышибал – здоровенных мужиков. Парни вылетают кубарем из-под рук охранников, которые матерят их теми словами, которые Джеймс впервые в своей жизни слышит. Оба падают на землю, и голова звенит еще несколько секунд от удара и еще не выветрившегося алкоголя. В глазах еще не просветлело, но Джеймс уже рвётся подняться, подбежать к ещё лежащему парню, чтобы начать пинать его по рёбрам, по спине, не особо заботясь, как тот будет чувствовать себя. Наверняка все будет расцвечено синяками, в каждом из которых – целая радуга, но почему на тебе всё так быстро заживает? Ярость никак не успокаивается, и его потряхивает от её переизбытка. Джеймс не замечает ничего вокруг, его дыхание сбито, руки крепко сжаты в кулаки до побеления костяшек. Замахнувшись снова, Джеймс не чувствует удара о тело, а крепкие руки хватают его лодыжку и дергают ногу. Парень теряет равновесие, падая на партнера по бою, но тут же ориентируется и седлает его. Замахивается рукой, бьет в челюсть. Брызги крови попадают ему на лицо. Горячие капли обжигают и пока он пытается стереть их, неразумно забывая о партнёре, его руки заламывают, а тело крепко прижимают к шершавому асфальту. Но вопреки ожиданиям Джеймса, его не бьют. Парень садится на его живот, отсекая все пути к отступлению и больно впивается в его губы, перепачканные в смешанной крови — Барнса и его.