snake eyes

Позднее утро (часов в одиннадцать) не приносит ничего, кроме головной боли, ноющего от огромного количества синяков тела и горького разочарования. Джеймс помнит все едва ли не до мельчайших подробностей — едва ли не звук каждого удара собственного кулака о чужую челюсть. Каждый глухой вскрик в чёрную пустоту, собственный и чужой. Костяшки пальцев сбиты в кровь и до сих пор саднят, ободранные, дотронуться невозможно. Минут десять Джеймс ещё неподвижно лежит на неудобном диване и пялится в белый потолок с едва заметной паутинкой трещин. Кажется, встать — непосильная задача: ноги словно вата, даже руку поднять тяжело (уже не говоря о том, что отбитые рёбра адски болят от каждого вздоха). Стоит ли говорить, что после того количества алкоголя, что вчера оказалось в нем, любое лишнее движение грозится вылиться в весьма неприятные последствия? Телефонный звонок, кажется, взрывает на мелкие осколки звенящую голову. Звонит Наташа — и лучше бы Барнсу взять трубку. — Какого черта ты вчера там устроил? — Она зло шипит и Барнс готов поклясться, что ещё чуть-чуть — и телефон треснет в её руке. — Нат… — он вымученно стонет, кривясь и чуть ли не закашливаясь от царапающей боли в сухом горле. — Я был пьян. Очень пьян. Обычно на Романовой не срабатывают оправдания в таком духе. Этот раз — вовсе не исключение: количеством яда в голосе рыжей вполне можно было бы отравить небольшую африканскую деревню. — Сколько тебе лет, Барнс? Не заставляй меня думать, что тебе нужен круглосуточный присмотр. Я не собираюсь жертвовать своей личной жизнью, чтобы устроить твою, ты понимаешь? Джеймс тяжело вздыхает. Он отключает телефон буквально несколькими секундами позже, не дав Наташе договорить (прости-батарея-села). Ещё через несколько секунд лениво просыпается совесть — твою-то бабушку, Барнс, если бы не Наташа, сидеть бы тебе в обезьяннике, побитому и несчастному, пока твой папаша не узнал бы. Вчера Наташа примчалась, бросив все свои дела и оставив Пеппер одну. И страшно повезло, что ей не пришлось разнимать дерущихся. Единственное, что она могла увидеть (да и то, краем глаза) — как Баки ожесточенно, больно кусаясь, буквально насилует рот того блондина, а пальцы лежат на шее так удобно, что можно несильно надавить и придушить его, мерзавца эдакого. Джеймс нервно облизал губы. Они до сих пор болят, главным образом потому, что он постоянно срывает корку со вчерашних укусов. Но даже это не так волнует — внутри все растёт и растёт поганое и липкое чувство, которое сложно даже описать. Все эти несколько лет он преданно хранил номер того парня в памяти телефона, искренне надеясь однажды получить от него хотя бы один чертов звонок, но так и не дождался. И сейчас его отчаянно подмывало забить огромный хер на свою гордость и чувство собственного достоинства, нажав всего пару кнопок, чтобы узнать, что, блять, вчера произошло? Он уже готов нажать на вызов, но смелость вдруг забивается в свою раковину, не собираясь объявляться ближайшие несколько дней, в лучшем случае. Вместо звонка Джеймс только блокирует телефон и, зажмурившись, поднимается с дивана, мечтая только добраться до душа без происшествий. Его все-таки нещадно выворачивает, и, сидя на холодном кафеле рядом с белым другом, Барнс сам не понимает, от чего тошно в сто раз больше. От бесконечного количества алкоголя или от жуткой (до страшного приятной) тяжести внутри, которая возникает в одно время с воспоминанием о поцелуе. Ёбаный мудак, думает Барнс, только с третьего раза включая холодную воду.

***

Стив всю ночь глаз сомкнуть не мог. Все тело превратилось в один сплошной синяк, сменяющийся кровоподтёком или ссадиной. Он здорово ободрал спину об асфальт, а заодно и колени, когда вынужден был прижимать Барнса к земле. Тот же оказался слабее, чем думал Стив. Слабее, чем он всегда помнил. Чувство вины подкралось в темноте незаметно. Подкралось, замерло, стоя за спиной, и растворилось внутри, как капля чернил в воде, вместе с пульсирующей кровью расходясь по всем органам. Вместе с красной дымкой, медленно разгорающейся за крышами домов, разогрелись и воспоминания — по большей части те, где Роджерс ведёт себя, как образцовый мудак. Кричит от собственного бессилия на Джеймса, а глаза у того, как у нашкодившего котёнка, но Баки, твою мать, и давно ты под кайфом на каждой нашей встрече? Кричит, а потом пропадает на несколько дней, отсиживаясь то в баре, заливая горе, то в своей старой квартире. Потом — долгие уговоры пройти курс лечения, обещания, упрёки, ссоры. Однажды Стив разбил Джеймсу нос, не выдержав его блядского трёпа о том, что никакой зависимости и в помине нет, а вся наркота — просто способ развлечься. Тогда Джеймс избегал его несколько дней, а всю (почти всю) заначку смыл в унитаз. Желание изменить свою жизнь прожило в нем ровно до первой ломки. А потом внутри Роджерса что-то погасло. Перегорело, как сгорают крылышки у ночного мотылька, полетевшего на свет, а наткнувшегося на электрическую лампу. Специально, чтобы уничтожить его самого и ему подобных. Это был вторник, шёл сильный дождь. Стив молча собирал свои вещи, а Джеймс заходился в настоящей истерике, в то же время понимая, что ничего не добьётся. Он тоже просил, обещал измениться, угрожал Роджерсу — а тот лишь хлопнул дверью, оставив Джеймса наедине со своими заёбами, беспомощностью и большим пакетом кокса. Стив так и не узнал, что Старк и Наташа (которых, кстати, он сам знал не хуже Барнса) несколько месяцев не могли спать спокойно. Так и не узнал, что вечером того же дня Джеймса увезли с передозировкой. Он чувствует себя последней сволочью на свете. Шэрон — Стив уехал к ней, посчитав её достойной заменой — оказалась девушкой с весьма чёткими целями. Не то, чтобы Роджерс был против обзавестись семьёй с двумя детьми, переехать в пригород, в маленький аккуратный домик, может, даже собаку завести. И сейчас бы он собирался на пробежку с этой самой собакой, а не корчился от боли в каждой клеточке тела. Не то, чтобы он был против — просто такая жизнь не для него. Сон приходит неожиданно, когда небо на той стороне становится совсем светлым. Роджерс вдруг просто засыпает с невыключенным телефоном в руке, когда собирался сделать один звонок, надеясь, что номер не изменился. Когда Стив просыпается, за окном почти ничего не изменилось. На часах семь вечера и Роджерс готов поздравить себя с ещё одним проёбанным днем. По крайней мере, тело ноет не так сильно, можно даже попытаться встать, но первым делом он проверяет телефон. Ни одного пропущенного и ни одного сообщения. Снова хочется напиться, отправившись во вчерашний бар, понадеяться на удачу, что Джеймс окажется там же, только не допустить драки.

***

И неделю, и две спустя Роджерс все так же мучается, изводя себя. Он думает, что мог бы не дать произойти драке, но что потом? Разве смог бы он извиниться перед Джеймсом, а тот — простить? Нет, нет, нет. Стиву нравится день за днём изводить себя, ощущать себя жертвой, но в этом мало смысла. Он все чаще порывается набрать одновременно чужой и знакомый номер, но какая-то неведомая сила каждый раз заставляет отдёрнуть руку от телефона и потянуться за последней сигаретой в смятой пачке. Роджерс много курит, находя в синеватом дыму единственную отдушину.

***

Они сталкиваются в небольшом магазине на углу старой улицы. Барнс в тёмной мятой толстовке и с пачкой сигарет в руках совершенно не похож на сына миллиардера, пусть и приёмного. Он молчит, хмуро смотря на Стива, а тот замечает, что губы уже зажили. Джеймс не собирается ждать, пока Роджерс решится открыть рот: просто проходит мимо, к кассе, намеренно и больно задев плечом. За минуту, которая уходит у него на то, чтобы все осознать, Стив успевает ещё и подумать, что Джеймс наверняка скрылся в переулках. Поэтому Роджерс и выбегает из магазина, бросив кассиру короткое «Сдачи не надо». Оказывается, он опасался зря. Барнс здесь, курит себе преспокойно, оперевшись спиной стену какого-то склада, попадая наполовину в оранжевый свет фонаря. — Не стой так, простынешь. Стив запоздало думает, что Джеймс не оценит его попытку свести всё в шутку. Оказывается, он прав — Барнс медленно докуривает, скользя по нему взглядом, полным неприязни. Окурок бросает на землю, давит его ботинком и из-под подошвы вылетает несколько ярких искр. — Какого хрена тебе от меня нужно? — Джеймс цедит сквозь зубы, медленными шагами подбираясь к Роджерсу. Того дрожь с головы до ног пробирает, честное слово. — В тот раз не хватило? От одного упоминания о драке у Стива болезненно ноют рёбра. Оба стоят вплотную друг к другу, когда Роджерс вякает что-то похожее на «волновался-за-тебя-а-то-вдруг-ты-бы-умер». Признаться, Джеймсу глубоко поебать на его душевные переживания. Сейчас — уж точно. Ведь у него есть маленький секрет: доза в заднем кармане джинс, а вернее, то, что от неё осталось. Конечно, Роджерсу не обязательно об этом знать. Джеймс вздыхает. Ему не хотелось бы снова драться, а после — жаловаться Наташе, которая и так добрую половину своей жизни потратила на то, чтобы разобраться с проблемами Барнса. — Оставь меня в покое, Стив, — он отступает назад, засовывая руки в карманы. — И заканчивай уже таскаться по мужикам, не расстраивай Шэрон. — На чужом имени Джеймс недобро скалится, зажимая между зубами новую сигарету. Стив проглатывает комок в горле. И говорит, хоть сто раз давал себе обещание молчать. — С Шэрон все кончено, Бак. Я… переехал обратно, — Роджерс запинается. — Я искал тебя, нам нужно поговорить. Он ловит удивлённый взгляд Джеймса. И ошибается, думая, что это хороший знак, крепко хватает его за предплечье. А тот давится дымом — подумать только, Роджерс ещё позволяет себе распускать руки! Барнс выдергивает руку из чужой хватки и бьёт Стива в нос, и вполовину не так сильно, как при первой встрече. Все-таки разбивает: серую майку заливает тёмно-бордовым, а Стив пачкает тыльную сторону ладони, пытаясь остановить кровотечение. Но с Джеймса хватит, тем более, что Роджерс совсем не собирается давать сдачи. Барнс глубоко затягивается прежде, чем развернуться, бросив напоследок: — Я не знаю никакого Баки.