В его руках

Причиной озаренного польщенной улыбкой лица Солдата — разбитая, чуть припухшая губа Роджерса и его обреченно опущенный взгляд. Это — результат, которым Джеймс доволен; это — то, чего он хотел. Он не испытывает ни стыда и ни сожаления, что подтверждает нездоровый азартный блеск его глаз, когда он, приходя мимо, нарочно и с силой врезается в Стивена, больно задевая того твердым металлом протезной конечности. Роджерс никогда не использует в речи нецензурную лексику, но впервые — хочет. Выдать на руки Барнсу дубликат квартирных ключей — хорошая идея, несомненно, только тот — не пользуется ими. Не пользовался. До определенного момента. Стив больше не контролирует его, и Джеймс предоставлен самому себе; это — начинает надоедать, становиться привычным и навевать тоскливую скуку. Вновь — Солдат делается апатичным, остылым, — что не может не настораживать; Роджерс раз за разом убеждается: напрасно он взялся за непоправимое, напрасно взвалил по собственному слепому желанию на свои плечи неподъемную тяжесть. Руки опускаются — бессознательно, машинально, — и Стивен чувствует себя тривиальным механизмом, где мельчайшая деталь — соскочила с оси, вокруг которой неустанно совершала вращательные обороты. Душный июльский вечер четверга — шумные стрелки часов неспокойно скользят к полуночи, когда Роджерс взволнованно вглядывается в сумрак, сгустившийся за окном. При неверном, обманчивом освещении он видит свое мозаичное отражение в запыленном стекле, и его — не мешало бы протереть влажной салфеткой, но Стиву — не до этого. Он — один в пустой квартире, отчего на душе — тревожно; тугой набат сердечных сокращений и пульсации крови в висках — мешают мысленно рассуждать. Он с особым прилежным старанием выстраивает в утомленном сознании логические цепочки последовательности действий, — но не предпринимает ничего. Немой укор глаз Джеймса — четок в его памяти, — и Роджерс хочет лишиться ее, избавив себя от ненужных и бессмысленных терзаний. Стив может только догадываться, как ему удается неосознанно запоминать все контактные номера мобильных телефонов. По утру — первое, что он считает нужным сделать — покинуть место проживания — хотя бы до вечера. Квартира — необъятно большая; в соседней комнате — не раздается безумолчный гомон безынтересно переключаемых телевизионных каналов; в соседней комнате — пусто, тихо и — безупречный порядок, какого давно нельзя было наблюдать; в соседней комнате — кровать аккуратно застелена, свет погашен, а прозрачные занавески кофейного цвета — задернуты. В соседней комнате — ложная иллюзия покоя и уюта; знает об этом — только Стивен, и потому — чувствует себя еще более одиноким. Ему кажется, будто он портит все, к чему имеет несчастье прикоснуться; только на этот раз — он и приблизиться не успел. Даже грузовой подъемный лифт — слишком просторен для него одного, когда он поднимается на нужный этаж. Около шести встретившихся ему на пути человек успели учтиво заметить, каким изможденным Стив выглядит, но когда это становится удостоенным придирчивого внимания Старка, выраженного в весьма грубой форме — как обычно, — Роджерс вынужден задуматься. — В чем дело на этот раз? — интересуется Стивен, но слышать ответ — не хочет: его мысли — никак не об этом. — Защита информационных прав обладателя и чертова безопасность, которую обеспечивать их данным приходится мне, — Энтони по-прежнему картинно рисуется, а его манеры речи — режут слух. — Ничего нового, я полагаю, — устало отзывается Стив, крайне нуждающийся в общении, — и пусть даже предоставлено оно будет самовлюбленным и не в меру амбициозным Старком, о чем Роджерс мало задумывается сейчас. — Не считаешь, что слишком рано устраивать переполох и поднимать на уши ЦРУ? — Я этого не делал. — Готов сделать, могу поспорить. — Я беспокоюсь за него. — Лучше беспокойся о последствиях, которые непременно последуют, если он кого-нибудь грохнет. Стивен хочет заставить принципиального собеседника прикусить свой острый язык и оставить свои циничные опасения при себе, но ход его мыслей прерывает Фьюри: — Старк прав: он все еще эмоционально лабилен, его состояние оставляет желать лучшего. — Я пытаюсь помочь, — Роджерс чувствует немой упрек в словах директора. — Помочь можно только в том случае, если пациент сам этого хочет, — такое же бесстыдное безразличие, как и в речах Энтони. — Как же вы собирались помогать? — в голосе Стива — поверхностное обвинение. — Оказание помощи и лечение — не одно и то же, Кэп. Мы собирались проводить стационарный курс терапии. — Суть которого — в применении радикальных методов? — спешит предугадать Роджерс. — Его невозможно переубедить, — беззастенчиво вмешивается Старк, отрываясь от монитора компьютера. — И то верно. Не отступишься от своего решения? Заданный вопрос не нуждается в ответе: разумеется, — Стив ни за что не признает, что это — поражение: еще — далеко не конец. Ему кажется, что держать Джеймса под замком, — было бы правильно, пускай и деспотично, но многим лучше предоставления ему абсолютной, неограниченной свободы действий. Он — мог исчезнуть, а искать — бесполезно, все старания — обернутся против него и окажутся тщетными. Если бы Роджерс имел хотя бы несколько смутных догадок о местонахождении Солдата — тотчас сорвался бы, ринулся туда, а на последствия — плевать.

***

Раскаты грома — точно тяжелые натужные вздохи, а дождь — схож со слезами, когда Стивен смотрит в окно; яркие секундные вспышки слабых молний — слепят глаза, но он не думает об этом. Ожидание — меняет восприятие течения времени; минуты тянутся часами, а вечер — становится долгими одинокими вечерами, — но не прошло и суток. Стив не знает, чего ждет: плохих известий или возвращения своего Баки. И ему хочется закурить или напиться — второй раз в жизни. Далеко за полночь, когда следует одиночный тяжелый удар в дверь. Роджерс — непременно в коридор. На пороге — Джеймс; с его спутанной челки — ручьями дождевая вода; он продрог, и его безжалостно колотит озноб, когда Стив помогает ему стянуть промокшую насквозь куртку. Глаза Барнса — вновь тусклые и безжизненные; он смотрит — не на Роджерса, а дальше, глубже. Стивен держится с трудом: хочет отпрянуть, но не позволяет себе, стискивая до скрипа зубы. — Разве у тебя нет ключей? — твердое самообладание и выдержка — не справляются, трещат, и оттого — в голосе дрожь. Солдат протягивает руку, разжимая ладонь и демонстрируя невредимый дубликат, — должно быть, предлагая Стиву забрать его, но тот качает головой и крепко держит Джеймса за плечи. Костяшки его пальцев — разбиты, спекшаяся кровь — водянистыми алеющими разводами стекает по ладони, скапливаясь на полу, у его ног, небольшой лужицей. Барнс прячет взгляд в туманном полумраке коридора, в его глазах — забытый Роджерсом лихорадочный блеск. Джеймс не устал, не валится с ног в измождении, но выглядит — потерянным, мертвым и позволяет обнимать себя, не вырываясь, но и не делая ответных жестов: точно не испытывает никаких эмоций. Стивену страшно — будто он обнимает безжизненную уплотненность неподвижного воздуха. Роджерс не может не задерживать заинтересованного взгляда на безупречном теле Солдата, когда помогает ему сменить одежду на сухую. Джеймс поводит широкими плечами — и Стиву стыдно за свой пристальный взор, обращенный на Барнса; тот же — замечает, и по губам его неуверенно ползет тень полуулыбки. Он опускается на кровать, но знает — вряд ли уснет, а потому — Стив чувствует на предплечье холод грубого металла; он не высвобождает руку — и садится рядом. Джеймс смотрит — испытующе, внимательно; Роджерс не знает, что должен сказать. — Ты был полным неудачником, — вдруг констатирует Солдат — и Стив впервые не вздрагивает, слыша его усталый хриплый голос: привык. — Был? — переспрашивает он. — Был, — короткое подтверждение сказанному. Молчание — больше не кажется натянутым, звенящим, но кажется — обычным. — Как ты справляешься? — на выдохе. — С чем, Баки? — Ты твердишь, что нельзя жить прошлым. — Нельзя. — И как ты живешь? — Прошлое — не должно занимать больше настоящего, — Стив хмурится и тщательно подбирает слова, чувствуя — словно под ним хрупкая тонкая поверхность ненадежного льда. — Как можно жить, когда прошлое вдруг врывается в твою чертову голову, выворачивая все наизнанку — и исчезая, будто его не было? — яростный шепот, полный отчаянного негодования и неизбывной боли. Джеймс почти шипит, придвинувшись ближе, и смотрит в глаза Роджерса, отчего тот — уже не может отвести взгляд в своей привычке, ставшей излюбленной. — С этим можно справиться, — с абсолютной уверенностью произносит Стив, а голос его — теперь как никогда ровен, спокоен, но не холоден и не резок, напротив — исполнен участия. — Ты не знаешь этого, — шепот становится сбивчивым, свистящим, точно от нехватки кислорода и невозможности свободно дышать. — Я знаю, — Роджерс позволяет себе сжать плечо Солдата до боли, — впервые! — но если Барнс и ощутил это — виду никак не подал. Привычный ход вещей — прерван, нарушен, теперь все — по другому руслу, и Стивен — больше не испытывает страха. Все — в его руках, эта мысль — знакома, но больше не пугает, не вводит в исступление. — Нет, не знаешь, — Джеймс целует его — жестко, как умеет; его грубость — схожа с неистовой страстью, с какой Стив же в свою очередь отвечает ему; и это — подобно безумию. Барнс поддается, не вырывается, не отталкивает, когда Роджерс опрокидывает его на постель, сжимая оба запястья и зная, что не сможет навредить, даже если у него и возникнет подобное желание. — Я знаю, — настойчиво повторяет он, прерывая поцелуй; его щеки — больше не пылают, а взгляд — не мечется, стыдливо избегая случайной встречи с глазами Солдата. Джеймс хочет спросить, может ли верить, — но нужда озвучить собственные спонтанные мысли отпадает, стоит Роджерсу обронить: — Ты должен верить мне. Слова звучат подобно приказу — и Барнс рычит, вырываясь из крепкой хватки, но делая это слишком неохотно, вяло, и Стив не верит в подлинность желания Джеймса освободить руки. — Нет, не должен, — выплевывает он, но Роджерс знает — тот не злится. Не злится и не верит, но позволяет остаться и засыпает рядом — не в объятиях Стива, но подле него.

***

Безделье — лучший провокатор нежелательных и безобразных мыслей, а потому — Роджерс, убедившись в необходимости этого, старательно пытался подобрать достойное занятие Джеймсу, но тот, — занимаясь починкой вышедшей из строя домашней техники, наносил ей лишь больший ущерб, что непременно сопровождалось изысканными ругательствами и отвратительной бранью. Конечному результату предшествовали долгие неприятные препирательства с Фьюри, также — заново — заполнения определенных справочных материалов, документов и проведение психологических тестов, итогом чего стало неохотное согласие директора на участие Барнса в порученном задании — транспортировке огнестрельного оружия. Условие, с которым Стивен получил разрешение, заключалось в постоянном, неустанном и неотрывном наблюдении и тщательном контроле действий Солдата. И теперь — Джеймс, в подобающей выданной ему форме, стоит по левую сторону от Стива и ждет приказаний; все кажется знакомым — и хочется закрыть глаза. Он хорошо справляется, удовлетворительно держится и не вызывает сомнений больше, чем полагается, — разве что со стороны Роджерса, что не сводит с него взгляда. Следует распоряжение: начало погрузки опломбированных тар — и Солдат реагирует незамедлительно, а Роджерс — лишь уныло следует за ним в качестве сопровождающего. В грузовом отсеке — сыро и слишком холодно, но Барнс — не вздрагивает, не ежится, уверенно размещая транспортные упаковки в дальнем углу, ни разу не обернувшись на Стива, неизменно стоящего позади. В горле першит: от тяжелой оседающей пыли — и хочется откашляться, но Джеймс не издает ни звука, фиксируя тары в нужном положении. — Это легально? — коротко усмехается он. — Вполне, — отвечает Стивен, — но не думал, что это станет тебя беспокоить. — Я не сбегу, ты можешь уйти, — все так же грубо и резко бросает Джеймс, и Стив — не знает, что сказать, а потому — молчит, оставшись стоять напротив Солдата. — Ты — моя персональная охрана? — циничная ухмылка на губах продолжает кривиться. — Нет, — воздуха не хватает на большее: здесь — абсолютно нечем дышать. — Щ.И.Т. не особо доверяет тебе, — все же говорит Роджерс. — Это взаимно, — и губы уже плотно сжаты в прямую напряженную линию. Стив все же отлучается: поступил очередной приказ; противопожарная металлическая дверь с пронзительным лязгом — как же хочется заткнуть уши — входит в пазы, захлопываясь за его спиной. Джеймс реагирует молниеносно, вздрагивая всем телом, — тяжело сглатывает и так же тяжело, со свистом дышит, стискивая зубы до боли в челюстях; нечем дышать — Барнс делает жадные глубокие вдохи. Глаза слезятся, виной этому — тусклое электрическое освещение, которого недостаточно, чтобы разогнать полумрак замкнутого помещения, — потому Джеймс щурится, напрягая зрение и озираясь — боязливо, настороженно. Он отирает глаза; все заново: резкий вдох полной грудью — и прерывистый, неровный, следующий за ним, выдох. Солдат отступает на шаг назад, задевая одну из перевозных коробок, и неизбежно врезается спиной в стену, металлические пласты которой не были прикрыты обшивкой; его пронизывает холодом — внезапным, сковывающим и предотвращающим совершение любых телодвижений. Джеймс — не может пошевелиться, слыша звонкий скрежет бионического протеза об оголенный металл корпуса товарного планера. Стонущий крик — рвется наружу, но не слетает с губ; острый приступ головокружения — и Барнс падает на колени. Он не смеет опустить голову — и его взгляд — отчаянный — устремлен вперед — к центральной двери, на гладкой поверхности которой он смутно различает собственное расплывчатое отражение. Грудь Солдата тяжело вздымается и внезапно опадает: напрасная попытка выровнять дыхание. Теперь — выдохи чередуются с надрывными хрипами; горло — неприятно саднит, сглатывать вязкую слюну — невозможно. «Погрузка — завершена, товар — фиксирован; разрешена команда взлета. Остаешься здесь, Солдат» Успевшее стать ненавистным тепло чужих рук — везде: на плечах, спине, шее, оно путается в волосах и вновь опускается к правому плечу, а затем — сначала. Джеймс хочет отмахнуться от него, но чувствует себя лишенным сил — и все же испытывает облегчение, когда ему помогают принять сидячее положение на холодном, ничем не покрытым, полу. Стивен держит крепко, сжимает его плечи, не позволяя шевелиться и удерживая на месте. Роджерс чувствует, как вдруг расслабленно опускает голову Джеймс в его руках, как он пытается отдышаться и отирает липкий пот со лба, затем вскидывает подбородок и вглядывается в его, Стива, лицо — со всей присущей ему наблюдательной осторожностью и презрительным недоверием. Молчание — единственно уместно в сложившейся ситуации, в которой Роджерс уже не чувствует себя бессильным и пугающе беспомощным. Он — привык и знает, что должен делать. — Что произошло? — спрашивает он, понимая, что не получит ответа, который был бы скорее вразумительным, чем туманным и образным. — Я помню, — голос его кажется совсем тихим и слабым. — Я помню это.

***

Холодный свет электрических ламп — обманчив: угасает и яркой молнией внезапно вспыхивает вновь. Джеймс не открывает глаза — лишь сидит на узкой койке, походящей на больничную; он не двигается, замерев: протяжный скрип панцирной сетки под матрасом сводит с ума, оглушает в звенящей неподвижной тишине. Все это — привычно, однообразно — изо дня в день; он вновь резко вскидывает голову: ему кажется, что он слышит широкие приближающиеся шаги персонала круглосуточной охраны. Нет, ничего нет, в коридоре — никого, пусто, — показалось. Он привык ждать — равнодушно и уверенно; он знает: нужен, — иначе давно был бы мертв. Попытка ухватиться за неясные образы, возникающие из ниоткуда в памяти — безнадежна: смутные силуэты и лица мгновенно исчезают, стоит Джеймсу приложить малейшее усилие, чтобы запомнить их тревожно дрожащие черты. Это не утомляет, а потому — он пытается раз за разом, но понимает: напрасно, бесполезно. Он в достаточной мере вознагражден за беспокойное безмолвное ожидание: тюремная дверь бесшумно отворена. Джеймс поднимается на ноги и смотрит — затравленно, его взгляд — беспокойно мечется в затаенном волнении. — Жду приказаний, — голос — хриплый и сухой: молчал слишком долго. — Погрузка товара: огнестрельное, химическое. Пункт передачи — Мюнхен. Точные координаты — позже. Вперед, Солдат. Ему кажется — он знает каждого из отдела охраны, но в то же время их лица — чужие, случайные; Джеймс вглядывается в каждое из них, прежде чем согласно кивнуть головой, не отводя настороженного взгляда. Все, что он способен видеть — серое, бесцветное. Амнестический эффект психотропных лекарственных препаратов — транквилизаторов — поддерживает состояние Солдата в нужной, пригодной форме; побочное действие — спутанность сознания, но это — не играет значительной роли. Со скрежетом за его спиной захлопывается покрытая металлическими листами дверь — больно: режет слух. Судорожный выдох, смешанный со стоном, вызывает дополнительные сомнения о рабочей пригодности Барнса. — Начать сначала, черт возьми! Вновь — он закусывает резиновый, скрипящий на зубах при сильном сжатии челюстей валик; ждет — недолго, но минуты — тянутся днями. Холодные датчики наложенных проводных электродов — вызывают дрожь. Аппарат приведен в действие — следует сдавленный крик, переходящий в глухое рычание. То, во что он замешан — механизм, работающий вполне исправно, без кратковременных сбоев. — Погрузка товара: огнестрельное, химическое. Пункт передачи — Мюнхен. Точные координаты — позже. Вперед, Солдат, — повторяет звучный голос над ним — лишенный эмоций, пресный, полный откровенного скучающего безразличия. — Принят, — стандартное, односложное, и голос — резче, смелее в разы. — Привожу в исполнение, — чеканя каждое слово, он поднимается на ноги и не заставляет ждать дольше.

***

Джеймс задерживает дыхание — и дрожь проходит, озноб — едва чувствуется, когда сильные руки, жар которых ощутим даже сквозь плотный материал полученной формы, исчезают с его предплечья. Их лица — напротив друг друга, на одном уровне, слишком близко. — Тебя не должно это больше беспокоить. Ты — теперь здесь. Этого больше не повторится. — Уверен? — взгляд — потухший, незнакомый. — Уверен, — кивает головой, подтверждая свои слова, Роджерс. — Ты был на моем месте, — невнятно, безучастно. — Был. Поначалу — тяжело, затем свыкся, — Стивену кажется — его голос дрожит. — И сколько времени? — по-прежнему незаинтересованно, но твердо. Роджерс хмурит брови в искреннем непонимании и качает головой. — Сколько времени потребовалось? — повторяет Солдат. — Достаточно, чтобы начать спокойно спать по ночам, — Роджерс умело уклоняется, уходит от ответа. — Полгода? — Больше. Горький смешок, затем — невеселая улыбка, но взгляд — невидящий, растерянный. — Ты закончил? — ободряюще похлопав Джеймса по плечу, интересуется Стив, торопясь вовремя перевести тему разговора. Барнс не отвечает — и, не обронив ни слова, поднимается на ноги, растирая затекшую шею; должно быть, — это можно считать ответом. Оставшаяся часть групповой операции — проводится в молчании. Стивен — бросает искоса взгляд в сторону Джеймса; тот же — держится стойко, но по-прежнему отстраненно, на вопросы — отвечает с ожидаемым холодным бесстрастием. Благодаря собственной склонности к длительной задумчивости и лаконичности в выражениях — Барнс не привлекает излишнего внимания к своей неустойчивой личности и вызывает многим меньше подозрений. Джеймс слишком тих, и его присутствие в просторном, но скромно обустроенном салоне — практически незаметно. Роджерс продолжает терпеливо наблюдать за ним и никак не может понять: что у него на уме. Узнать — не представляется возможным, остается — ждать; и Стив готов на это.