В его руках

Вне сомнений — Джеймс не доверяет Роджерсу, не доверяет, но как же хочет — хочет верить, что может. Несмотря на это он — не в меру насторожен, внимателен и порой не сводит глаз со Стива, зрительно контролируя каждое его движение, отчего Капитан — растерян, и все валится у него из рук. Солдат предпочитает молчать, не произносить ни слова и все тщательнее избегает будничных разговоров на обыденные темы. Роджерс не может примириться с тошнотворной мыслью о том, что он теряет своего Баки, — и необходимо было перейти в наступление, начать действовать. Вот только это — едва ли внеплановая операция по изъятию запрещенных наркотических и психотропных веществ, это — его друг, его Баки. Стив бездействует и оттого — на душе неспокойно; он, подобно Барнсу, пребывает в гнетущем напряжении, отчего — все мышцы ноют и ломит кости к вечеру, когда он остается один и позволяет себе расслабиться, сделав глубокий вдох. Он напрасно теряет беглое время, пускает все на самотек, но только это — бесполезно, это — не поможет и не упростит его задачу, бремя которой начинает казаться ему непосильно тяжелым. Быть может, не стоило? Быть может, он лишь усугубляет собственной принятой пассивной ролью и без того трудную ситуацию? И — о боже — как же хочется верить в обратное. Возвращаясь в съемную квартиру, Стив по-прежнему натыкается на холодный взгляд чужих глаз исподлобья, и трясет головой, надеясь, что перед ним — иллюзорное видение, вызванное расстройством сдающей нервной системы; но перед ним — Джеймс, тяжело сглатывающий слюну и неотрывно следящий за ним. Настойчивое и нескрываемое наблюдение — раздражает и сбивает с толку; разумные мысли — враз исчезают из головы, а на смену им — приходят отвратительное нелепые и бесформенные, за которые Роджерсу— стыдно. — Ты запираешь дверь, — голос хриплый, наверняка спросонья, хоть сейчас — далеко за полдень. — Все так делают, — как можно беспечнее и бодрее отзывается Стив, стараясь развеять бесчисленные сомнения Солдата. — Нет, — ответ короткий и односложный. — Да, Бак. Все запирают двери: мера предосторожности. Раньше жизнь в городе была спокойнее, не было подобной суеты, и все оставляли запасной ключ под половым ковриком. — Ты запираешь дверь, — не слыша или не желая слышать жалкие разъяснения Роджерса, повторяет Джеймс. — Ты не взаперти, — выдыхает Стив. — Ты можешь выйти, если захочешь. Теперь же — взгляд насмешлив и пугающе задорен — и вполне ожидаемая циничная ухмылка; Барнс делает шаг вперед — осторожно, прощупывая почву, затем — еще пара шагов, и он — у приоткрытой двери. Со звонким лязгом металла о металл пальцы протезной конечности ложатся на дверную ручку, слабо сжимая. Солдат не сводит глаз с Роджерса, напротив которого он оказался, и недоверчиво щурится, но кривая улыбка не сходит с его лица. — Без тебя, — вопрос то или условие — Стив не может понять и лишь согласно кивает. Барнс толкает дверь, что легко поддается, но все его неослабное внимание — приковано к Роджерсу, который только качает головой и протягивает руку: — Ты можешь идти, я закрою. Джеймс усмехается бессовестнее прежнего и, выйдя на площадку, дергает дверь на себя, не позволяя Стиву ухватиться за ручку. — Идешь со мной, — неизменно лаконично и четко, точно неоспоримый приказ, что поражает Роджерса, но ослушаться он не посмел бы, даже если бы хотел этого. — Пойти с тобой? — он удивленно приподнимает одну бровь, сомневаясь, что правильно понял смысл сказанного Барнсом. — Да, — вяло кивает в ответ Джеймс. Стив подчиняется — против собственной воли. Солнце — жарко печет, небо — безоблачно, редкий свежий ветер — кажется единственной отрадой. Солдат не выносит извечный шум и неустанное движение города, отчего перед глазами — пестрая рябь, точно на водной глади, что вполне приходилось по душе Баки. В очередной раз Роджерс убеждается: перед ним — не прежний его верный сотоварищ; мысль об этом — особенно неприятна, и Стив гонит ее прочь. Плечи Джеймса напряжены, он нервно прячет руки в карманы слишком теплой для стоящей на улице погоды куртки. Влажные пряди волос прилипают к вискам и лбу — и Барнс гневно убирает с лица небрежным жестом живой руки. — Неподалеку есть сквер, — неуверенно начинает Роджерс. — Должно быть, там прохладнее. Если Солдат и оценил подобное предложение, то никак не подал виду, когда раздраженно обронил резкое «хорошо». В будний день нечасто сквер полон народа, лишь время от времени неподвижный воздух прорезает резвый беззаботный смех веселящихся на игровой площадке ребятишек, безобидно подшучивавших друг над другом. Здесь многим спокойнее и тише, но Джеймс все так же неестественно натянут, подобно медной струне, и сосредоточен. Роджерс в свою очередь — задумчив и впервые не донимает Барнса безответным монологом. Стив не сразу ощущает на себе пристальный взгляд Солдата, — лишь когда бросает на него искоса собственный. — Все в порядке? — интересуется Капитан. — Моя семья, — голос Джеймса вновь слишком хриплый, на этот раз — от продолжительного молчания. — Расскажи. Роджерс не может, пытается заставить себя, — но тщетно, безрезультатно; он упорно молчит, хмуря брови и не желая говорить об этом: лишняя травма, довольно с его Баки тяжелых воспоминаний и болезненной искусственной стимуляции памяти. Но Барнс выжидающе смотрит, готовый слушать. — Они были прекрасными людьми, Бак. Они гордились тобой, и ты мог бы гордиться ими, — произносит Стив на выдохе, устало потирая подбородок двумя пальцами и чувствуя, как в носу начинает неприятно щипать. — Мать умерла, когда мне было шесть; отец — погиб в военном лагере в 1937 году: бессмысленная смерть в результате просчета главнокомандующего. Роджерс, пораженный, готов задохнуться: до того фальшиво безразличными и удивительно гибкими кажутся беглые речевые интонации Джеймса. Глаза — жжет огнем, когда Стив поднимает затуманенный взор и не без укора смотрит на Барнса. — Они были твоими родителями, — с твердым нажимом произносит он. — Я их не знал. — Знал, — настаивает Капитан, потрясенно качая головой, не желая верить услышанному. — Ты их… — Не знал, — грубо обрывает его на полуслове Солдат. — Не знаю и тебя. Силясь унять тревожно учащенное дыхание, Роджерс делает судорожный вдох, на миг прикрыв глаза, переосмысливая сложившийся нелицеприятный диалог. Он вновь предпочитает бездействовать, оставаясь в стороне и выжидая более благоприятного момента, но такого — уже не подвернется, Стивен знает это, но хочет думать иначе, обманываясь хрупкими иллюзиями покоя и стабильности. Необходимо предпринять хоть что-то. Можно ли здраво рассуждать и мыслить трезво, когда человек перед ним — прежний и одновременно совершенно иной? И если бы это было способно оттолкнуть — Стив счел бы нужным признать себя безумцем или же черствым эгоистом. Но только Капитан Роджерс никогда им не был. Ничем не оправданный порыв — и Джеймс ощущает на собственной горячей от зноя и липкой от пота ладони чужую. Он бросает в ответ на подобный неясный дружеский жест взгляд — незаинтересованный, апатичный, но в то же время недоуменный и требующий объяснения. Стивен чувствует: у него горят щеки, а губы сохнут, отчего приходится раз за разом проводить по ним кончиком языка. Солдат не спешит высвобождать пальцы правой руки из-под теплой ладони Роджерса — подобное прикосновение кажется приятным, но смотрит Джеймс — ровно, терпеливо: ждет. — Однажды, — воздух тугой, застывший, когда Стив с трудом делает вдох, — на соседней улице, в доме напротив, — пожар: неправильное использование газового оборудования. И ты — непременно туда, по эвакуационной лестнице, а мы — внизу, в толпе. Спускаясь обратно, ты держал на руках ребенка; тот извивался и кричал, — учащенное сердцебиение заставляет дышать глубже, насколько то возможно. — Ты едва не выронил его, когда тот ухватился за перекладину. Удивительно, но отделался ты лишь слабыми ожогами и вывихом правого запястья. Нет-нет, тогда Баки получил вывих левого запястья, — смотреть в блестящие воспаленные глаза напротив становится невозможно, когда Роджерс понимает, что эгоистично солгал, пытаясь оправдать себя. Взгляд Барнса смягчается, но Стив все же отводит глаза, сцепляя пальцы рук в замок. — Не помню, — Солдат хмурит брови, на его лице — лихорадочная растерянность, которая ему не идет. — Тебя отстранили от службы на несколько недель — пока не поправишься; ты на стену лез от безделья, и я часто засиживался у тебя, — он приходил рано утром и уходил поздно вечером — все это так свежо и ясно в памяти, будто минувшие десятилетия — лишь недавний вчерашний день. Теперь Джеймс глядит недоверчиво, скептически — из-за чего Стивен начинает сомневаться в том, что его собственные слова — чистейшей воды правда, что они — действительны, что это — не плод его воображения.

***

Солдат — в привычном комфортном для него одиночестве, на короткое время он избавлен от общества Роджерса. Он думает — часто и подолгу, и каждая его навязчивая мысль — отвратительнее предыдущей. Джеймс не знает, в какой момент Стивен оказывается рядом — опять, — но он раздражен его очередным нежеланным появлением. Тот упорно вглядывается в профиль Барнса; Солдат задумчив и немногословен — как обычно, — и Роджерс неохотно признается самому себе, что рядом с ним чувствует себя таким же потерянным. — Не надоело? — удивительно то, что Джеймс заговорил первым. — Смотреть на тебя — нет, — бледная улыбка скользит по лицу Стива. — Стараться на благо человечества, которое с горы на тебя плевало, — привычная резкость Барнса в общении — уже не смущает. — Я должен, — невесело отзывается Роджерс. — Кому? — интересуется Солдат, по-прежнему не повернув лица. — Себе, Бак. — Тащишься по пятам за мной ты тоже, чтобы очистить свою совесть? — Тогда я полный эгоист, не так ли? — Стивен все так же улыбается, но отчего — не знает. — Ты не эгоист, — отсутствующий взгляд Джеймса кажется более осмысленным, когда тот в упор смотрит на Стива. — Ты сам ответил на свой вопрос, — улыбка становится все шире, и это — способно вывести из себя; как же хочется стереть ее прямым ударом в челюсть, но Солдат лишь резким движением подается вперед, впиваясь поцелуем-укусом в губы сидящего напротив Роджерса, отчего тот — в искреннем замешательстве, но оттолкнуть от себя Барнса не смеет. Чужая щетина — пускай и редкая — больно царапает подбородок — и наверняка останутся красные следы. Неохотно — и в то же время с облегчением — отстраняясь, Джеймс поспешно отирает рот тыльной стороной ладони, самодовольно усмехаясь. Реакция Стивена вполне удовлетворяет его: тот непроизвольно поджимает губы, щеки его — вновь горят огнем, а от раздражающей извечной улыбки — наконец-то — не остается и тусклого следа. За ужином Солдат ведет себя как ни в чем не бывало, но насмешливый взгляд его прикован к Роджерсу, сидящему по другую сторону кухонного стола; Стивен все еще чувствует себя скованно и неловко, и все причудливым образом выскальзывает из его рук — будь то столовые приборы, то телевизионная программа. Когда он неосторожно роняет декоративную чашку, — тотчас же искоса опасливо смотрит на Джеймса, предательски вздрогнувшего от резкого неприятного звука, — но Барнс поднимается изо стола и, опустившись на одно колено, недовольно морщась, помогает Роджерсу собрать хрупкие осколки фарфора. В движениях Солдата — небрежность, отчего тот рискует поранить руку. Они едва не сталкиваются лбами, оказавшись слишком близко друг к другу, и на губах Джеймса — нахальная дерзкая ухмылка; Стивена пробирает внутренняя ознобная дрожь: ведь Баки — был другим, но человек перед ним, — кто же он тогда? — Это не был твой первый поцелуй, — холодно констатирует Барнс, его губы все так же кривит ядовитая полуулыбка. — Я не хочу об этом говорить, Баки. — Как угодно, Капитан, — пренебрежительный лукавый взгляд — и Роджерс не хочет оставаться с ним наедине.

***

С наступлением ночи напускная высокомерная надменность исчезает с лица Солдата, и глаза его — вновь опустошенные, безжизненные; отвечает на задаваемые вопросы он без энтузиазма — или же молчит. Все так одинаково — изо дня в день: немая колкость взгляда сменяется отрешенностью и отсутствием выражения эмоций. Неизменно и то, что Стивен — опять рядом. Барнс против воли сдержанно сжимает пальцы бионической руки в твердый кулак; он дышит сквозь стиснутые зубы — тяжело и с редкими гортанными хрипами. Присутствие Роджерса— ненавистно, но Джеймс впервые не хочет оставаться один. Вместо ледяного безразличия в его взгляде теперь — иррациональная, но живая глубокая скорбь, причина которой — не была известна даже ему самому. Воспоминания — яркие, подробные и чаще всего их появлению предшествует белоснежная вспышка неконтролируемого гнева. Солдат все еще не может отдышаться, и с каждым новым вдохом — в ноздри ударяет знакомый резкий запах гари. Во рту — сухо и горько, точно от сигаретного дыма. На плече — надежная тяжесть чьей-то руки, и в груди, под ребрами — волнительно тянет и ноет; это ощущение — приносит умиротворение и пугает одновременно; оно кажется не новым, но давно забытым. Скорое исчезновение подобных мыслей — внезапно, как и их спонтанная материализация в сознании. — Пожар, — прерывистый выдох, затем — неровный вдох. — Я помню. — Не нужно об этом больше, — сильные руки обнимают его, но это — последнее, о чем думает Джеймс. — Оно прошло. Барнс не слушает: в голове — гулкий вой сирен, и хочется заткнуть уши. — Оно прошло, Баки, — настойчивее повторяет Стивен. Перед глазами — плывет, кружится голова и отчетливо ощущается тошнота, сопровождающаяся сильными спазмами, сводящими желудок. — Я с тобой. Болезненная пульсация во всем теле — и Солдат закрывает лицо руками; перед этим — он беспомощен, беззащитен. — Бак, Баки, все хорошо, — его лицо — теперь плавно приподнято — слишком осторожно, словно Стивен боится спугнуть его; но Барнс не сбежит: он не справляется с самим собой. Взгляд — отсутствующий, подернутый плотной пеленой; губы — маняще приоткрыты, — о чем Роджерс не должен, не должен думать. Внутреннее паническое состояние — будто передается воздушно-капельным путем, — и Стивен чувствует, как его тоже мучительно сотрясает беспокойная дрожь, когда он опрометчиво склоняется ниже. Бесцветные, бледные губы Солдата — мягкие и безвкусные, не отдают ни приторностью, ни горечью, — и все равно кажутся сладкими, отчего немеет язык. Секунда — и точно нанесенный удар приходится ровно в челюсть, — как Джеймс и хотел. — А все же, Роджерс, — зло выплевывает он; на его лице — вновь искаженная маска — почти безумная ухмылка, — ты конченый эгоист. Барнс — оставляет его, и порознь — быть уже невыносимо, еще невыносимее — сознавать то, что он, Капитан Стивен Роджерс, — идиот. Или эгоист.