Время четырёх стихий

      Выбравшись после долгого брождения по однотипным металлическим коридорам на улицу, я удивился: на дворе была ночь. Тёмная и слишком молчаливая. Казалось, что всё вокруг вымерло и остался лишь я, в полном одиночестве преодолевающий последние километры шоссе. Ветра практически не было, только изредка дул слабый, прохладный ветерок, от которого меня защищала моя верная красная толстовка с эмблемой Флэша. Но, когда не было природного кондиционера, становилось жарковато то ли от нехватки кислорода, то ли от беспокойства внутри. Хорошо, что дорога была более-менее ровной и без неожиданных препятствий, иначе я бы давно наткнулся на что-нибудь и получил бы ноющую рану на ноге. И куда только пропала моя обувь?       Я шёл по пустому шоссе в сторону города и по пути, от кипевшей во мне злости, пинал разные маленькие камни, попадавшиеся под ноги. К моему величайшему сожалению, телефон сдох не вовремя, из-за чего музыку послушать я не мог. Сейчас мне было не по себе, я чувствовал себя не в своей тарелке, как будто всё это, что происходило в данный момент со мной, было лишь затяжным и пугающим сном. Пару раз возникало желание залезть на крышу какой-нибудь городской многоэтажки, или хотя бы собственного дома, сесть на самый край и наслаждаться ночным видом и мелодичным лекарством, которое заглушало бы противные мысли.       От этих раздумий меня иногда отвлекали проезжающие справа машины. Когда звуки двигателей стихали, было едва уловимо слышно, как загадочно перешёптывался между собой лес под редкими порывами ветра и замолкал на минуту-другую, что немного напрягало и пугало. Всё тело просто гудело от той жуткой западни, что устроил нам мой папаша, шаги приходилось делать через силу. Из-за жжения внутри я расчёсывал всё снаружи, зная, что это всё равно ничем не поможет. Иногда приходилось останавливаться: судороги сковывали руки, временами и в животе появлялась неприятная боль. Это было странно, ведь в том зале всё было нормально. Или я просто не замечал ничего?..       В моей голове который раз проскальзывал вопрос: «Ну и что это вообще было?» — и каждый раз я не знал, как ответить самому себе. Я пережил многое в этой лаборатории, но, кажется, это был какой-то другой эксперимент. Интересно, и как я только остался в живых и не стал радиоактивным существом после его всевозможных опытов в своей странной лаборатории надо мной? И, вот что самое интересное, прикопался-то он ко мне, а не к брату. Это было очень подозрительно, заставляло насторожиться. Может, я был каким-то... не знаю, особенным? Подул прохладный ветер, я накинул на голову капюшон, который в ту же секунду слетел, скрестил руки перед грудью и втянул шею, пытаясь сохранить тепло.       Реймонд, или же Рэй, старше меня на пять лет, но выше на все тридцать три сантиметра (от этого я всегда чувствую себя ещё более мелким, будто до сих пор хожу в детсад), учится в местном университете на, кажется, гражданского лётчика. Но, как по мне, это очень скучно. К тому же, Рэй увлекается сборкой всяких приспособлений, и я думал, что он пойдёт куда-нибудь в этом направлении, например, станет биоинженером, ведь брат неплохо разбирается и в биологии. Это было бы очень классно. Смастерил бы мне новые бедренные кости, и я тогда стал бы выше. Но, видимо, этому не бывать.       С Реймондом мы практически не ссоримся, однако бывает иногда, что он — не всегда, конечно — наезжает на меня из-за очередной потасовки с Ником Томпсоном, если я перестаю хоть как-то реагировать на маму. Вот эта его черта характера меня постоянно раздражает. Но маме всё равно приходится проводить со мной воспитательные разговоры, ведь помпезные речи Рэя мало помогают (они частенько смешат меня). Но Реймонд был единственным человеком из моего довольно-таки маленького окружения, который хоть как-то поддерживал меня. Ему я мог довериться, рассказать (не всегда, конечно) о каких-то похождениях, которые пару раз были не совсем легальными. У меня был только он. Ни друзей, ни подруг. Одни лишь недруги, желающие поиздеваться вдоволь надо мной. И почему жизнь так жестока ко мне?       А что я только не предпринимал, чтобы скрыть следы драки. Один раз я попытался замазать синяк маминым тональным кремом. Но она меня каким-то образом спалила, дала нехилую пощёчину и заперла на неделю дома (даже позаботилась о наружных оконных замках). Мама всегда знала, что случалось на самом деле. Складывалось ощущение, что в ней скрыт детектор лжи. Но, как бы сильно она ни ругалась на меня, я всё равно люблю её.       А вот отец — это целая отдельная глава в моей потрёпанной книге. До пяти лет папа был моим лучшим другом. Мы с ним играли в футбол, строили дома из конструктора, фантазировали, устраивая театр теней, да и просто дурачились, как могли. Это была лучшая пора моей жизни, которую я смутно помню. Перед сном папа всегда мне рассказывал что-то о космических кораблях, как он с его командой отправляет людей в космос, на Луну, как видел настоящих пришельцев. Я, почему-то, всё тогда воспринимал за правду. Глупое и наивное дитя. Но вот однажды, кажется, пятого или седьмого июля две тысячи пятого года, как раз после моего дня рождения, отец в первый раз привёл меня в свою лабораторию, в которую я всегда мечтал попасть. Вы только представьте себе, как восхищался тогдашний мелкий я! Настоящая лаборатория, как в комиксах от Marvel или DC, а тут ещё и мой отец являлся крутым учёным. Пока я всё осматривал в порыве радостных эмоций, захвативших меня с ног до головы, и всё время бегал то от одного интересного и непонятного мне прибора, то к другому, отец неожиданно подошёл ко мне со спины и довольно грубо обнял меня, слишком сильно сжимая мне руки.       Я перепугался не на шутку. Мне было страшно. Я не понимал, что происходило. И вот с этого момента и началось это затяжное путешествие от одного отсека лаборатории отца к другому, которое заняло почти двенадцать лет. Все эмоции с годами стали путаться, а потом и вовсе превратились в сплошной саркастический характер, который не обошёлся без добавления взрывных специй. Во мне что-то с треском разорвалось. Доверие? Возможно. Я перестал отвечать на звонки отца. Однако он всё равно бесцеремонно брал меня в охапку и уводил в свою лабораторию, даже несмотря на то, что я сопротивлялся. Я пытался сбежать от него, но этот чёртов учёный каждый раз находил меня, как далеко я бы ни находился. Его надо сдать в психоневрологический диспансер или психлечебницу, вообще без разницы. Главное, чтобы он хотя бы некоторое время не доставал меня. А желательно — вообще никогда.       Ярость резко подскочила до максимума, и я с силой пнул большой камень, который лежал у меня на дороге. Я надеялся выпустить пар. Но он оказался неподвижным, отчего тупая боль зародилась в пальцах ноги. Я прикусил губу, подтянув ушибленную ногу к себе.       — Да идите вы все к чёрту! Сгорите в аду! — громко крикнул я и побежал по первой улице города, стараясь забыть всё, что связано с отцом. Тупая и ноющая боль в пальцах давала о себе знать, отчего я морщился каждый раз, когда наступал на правую ногу.       Не знаю, сколько и как быстро я бежал, но я порядочно устал. Сбавив скорость и перейдя на обычный шаг, я тяжело дышал после продолжительного бега и свернул налево чисто методом тыка. Мне было всё равно, куда и где идти. Я остановился, поднял голову вверх и вдохнул поглубже прохладный ночной воздух. На небе появилась россыпь сверкающих звёзд, но свет от городских фонарей мешал обзору. Засунув руки в карманы толстовки и натянув ворот до носа, я слегка поёжился и продолжил свой путь. В голове неустанно проносились мысли об отце, но я старался отшвыривать их в сторону, пинать изо всех сил, чтобы они не доканывали меня до изнеможения. Я старался сосредоточиться на ночи, на прогулке, просто хотел забыть всё произошедшее, как ужасный сон. Поскорее бы изобрели какую-нибудь штукенцию, стирающую память.       Я проходил мимо какого-то магазина, вывеска которого слегка слепила глаза. Прищурившись и подняв голову вверх, я понял, что наткнулся на магазин, работающий круглые сутки. Долго не думая зашёл в него, даже особо не зная, что куплю. Хотелось просто перекусить, заглушить противный голод, который пожирал меня изнутри, как паразит, и я медленно стал ходить среди прилавков, рассматривая товар. Не найдя ничего более съестного, я взял небольшой пакетик с миндалью и пошёл на кассу.       — Один доллар, — скучающе сказал продавец.       Я пошарил в карманах и, мелочью набрав доллар, протянул его продавцу. Тот нехотя взял её и положил к себе в кассу, подарив мне на прощанье недовольный взгляд. Выйдя из магазина, я открыл пачку и только хотел взять один орешек, как на что-то наткнулся, уронив пакет с моим скромным ужином.       — Эй! — крикнул, посмотрев на парня впереди себя.       — О, да вы только поглядите, кто у нас здесь! — своим высокомерным тоном произнёс Ник Томпсон. — Это же Малыш Тим! Что же наш маленький забыл здесь? Ох, а не поздновато ли для тебя гулять в это время?       Я, посмотрев на него исподлобья, размял свои кулаки так, что послышался хруст суставов. Ник лишь засмеялся, а вместе с ним и его дружки, но меня это ничуть не смутило. Сейчас я желал одного: выплеснуть боль, рухнувшее доверие и ненависть. И мне было совершенно плевать, что Ник был выше меня почти на полметра и что он мог хорошенько меня отметелить. Но я просто желал врезать ему по пятое число. И пусть меня одолела дикая усталость, силы, чтобы навалять Томпсону, у меня найдутся всегда. Главное, чтобы тело не подвело.       Что-то в голове щёлкнуло. Я почувствовал себя иначе. Хотелось чего-то необычного, была какая-то странная жажда... крови. И, не дожидаясь того, как они первые нападут на меня, как это бывает обычно, я сбил с ног одного из них, а потом кулаком ударил в грудь второму. Это было очень неожиданно, ведь после моих ударов они практически не падают, но мне понравилось видеть, как они лежат на земле с разбитыми носами. Руке, которая наносила удар, было больно, но эта боль приносила невероятный кайф, наслаждение. Не знаю, что со мной случилось, но я перебил каждого из ребят Томпсона, и на ногах остался лишь этот проклятый главарь. Первый раз случается такое, чтобы победа склонялась на мою сторону. Ник был как матадор для быка, которым являлся я.       — Томпсон! — рявкнул я и кинулся на него, сделав хук правой.       — Ты это серьёзно? Для меня это всё равно, что щекотка! — нервно усмехнулся он. Я чувствовал его страх, такой ароматный, притягивающий. — Ты не только мал ростом, но ещё и слабак. Ты ничтожество, Хейл, — процедил он, пока я стоял впереди, пытаясь отдышаться.       Ничтожество.       Мал ростом.       Слабак.       Как меня это взбесило. Громко крича, я помчался прямо на Томпсона, который уже приготовился к удару, оголив свои зубы в хищной улыбке. Я не обращал внимания на позывы своего тела, как оно уже давно било тревогу, что звоном отдавалось в голове. Мне было не до него, было просто не важно то, что происходило со мной, с моим разумом. Для меня главная цель — это увидеть окровавленное лицо Томпсона. Я бежал на Ника с намерением врезать ему, перепрыгивая через его поваленных дружков, которые едва могли двигаться. Но он остановил меня, сделав хук правой рукой. Я отлетел от него и растянулся на тротуаре. Ноющая боль резко разлилась по спине, но я старался заглушить её, прикусив губу. Ник подошёл ко мне, поднял меня и коленкой врезал по животу. А потом ещё и ещё, при этом раскатисто смеясь. Я обхватил ушибленное место руками и калачиком стал лежать на плитке. Сил встать не было. Ещё чуть-чуть — и мне конец.       — И это всё? Что, уже сдался? Говорил же, что ты ничтожество, мелкая букашка и всё. Ты ничего не можешь, ясно?! — и он ногой ударил меня по лицу.       Я услышал шорохи со стороны, где лежали дружки Томпсона. Они поднимались на ноги, недовольно ворча и разминая шеи и кулаки. А я лежал беспомощно на тротуаре, даже не имея сил встать и продолжить бой. Всё, это конец. Сейчас они окончательно разделаются со мной, пока никто не видит. Это была довольно весёлая жизнь, пусть и наполненная странностями отца...       Но внезапно я почувствовал необычный прилив ярости, который приятно жёг кожу изнутри. Это было то самое жжение, которое так раздражало меня в лаборатории. Оно вновь вернулось. Но было не таким, как раньше... Сила резко возвратилась ко мне, будто и не покидала. Внутри стало приятно тепло, ночной озноб отступил, а боль потихоньку утихала. На улице даже стало как-то светлее, будто включились дополнительные фонари, которых здесь не было. И в следующее мгновение я почувствовал себя странно, переливаясь оранжево-жёлтым сиянием, и я уже не воспринимал окружающую действительность в полной мере.       Я медленно встал на ноги и, оттряхнув толстовку и джинсы, размял костяшки рук, которые отозвались каким-то зловещим хрустом. Было странно то, что я не сразу заметил, как мои волосы, руки и ноги были объяты пламенем, а одежда даже не начинала гореть. И, без какой-либо паники, я воспользовался этой необычной фишкой, что была мне доступна. Я хищно улыбнулся, взлетел, созерцая победным взглядом поражённого происходящим Ника и его удирающих дружков. Но мне было мало видеть лишь это. Глаза сверкнули голодным блеском, смотря им вслед, а потом я поднял руку и...       ... мощной струёй выпустил пламя.       Оно быстро настигло их и окутало, став жадно пожирать каждую частичку их тел, безжалостно сдирая кожу слой за слоем, превращая её в угли. Огонь не жалел их, он был свиреп, голоден до свежей плоти, ведь такова была моя воля. Запахи жареного мяса и палёных волос разнеслись по улице, на что я хищно облизнулся. Когда все они сгорели заживо, чёрными трупами свалившись на тротуар, я подлетел к ним, оторвав от одного из них кусочек. Повертев в руке свою добычу, оценивая взглядом, я, особо не задумываясь, бросил её в рот, смачно начав жевать. Я резко повернулся к Нику, который стал бледен, словно его медленно помещали в чёрно-белое кино, и направился к нему. Я подлетал всё ближе и ближе, а моё лицо исказила безумная улыбка наслаждения происходящим. Томпсон на дрожащих ногах делал шаги назад, даже не пытаясь убежать. Его сковал страх.       — И это всё? — усмехнулся я, согнув левую руку и призывая в ней огонь. — Кто у нас тут слабак, Томпсон? КТО СЕЙЧАС СЛАБАК?!       — Н-Нет, не надо! Хейл, не делай этого! — Ник прикрывал лицо руками, но это всё равно было бесполезно.       И мощная струя пламени направилась со своими горячими объятиями прямиком к Нику. Этот огонь, что вырывался из рук, был похож на лаву. Адски обжигающую лаву. Она была безжалостна. Нет. Зачем это? Эта мразь издевалась надо мной все эти проклятые годы! Пора отомстить! Пора прекратить эти издевательства! А как это сделать? Правильно... От них можно избавиться, если только устранить главного зачинщика, главную сволочь. Да, именно так...       Но тут я услышал звуки сирен, которые будто отрезвили меня. Отозвав огонь, я быстро осмотрел место драки: магазин, в котором десять минут назад покупал орешки, охватили языки пламени, что высоко поднимались в небо; обезображенные чёрные трупы лежали на тротуаре; Ник, прислонившись к стене соседнего здания, был жив, но на его теле было множество ожогов, смертельных для его жизни. Я приземлился на землю, жадно глотая воздух.       И мне в голову что-то ударило, будто я очнулся от глубокого сна. Огонь исчез, и я лицом упал на тротуарную плитку. Когда звуки сирен стали ближе, я из последних сил встал и помчался прочь, проносясь сквозь пламя, которое даже не задевало меня. Я бежал и бежал, пока жар огня совсем не исчез. Остановившись на какой-то улице, я опёрся руками о ноги и посмотрел в сторону пожара, тяжело дыша. Яркий свет, что исходил от огня, на десятки километров разносился прочь, и казалось, что уже наступил рассвет. Но сейчас была глубокая ночь. Тёмная, жуткая, которая стала роковой для меня и тех парней...       — Что я наделал... — тихо произнёс я и, прикусив губу и с силой сжав кулаки, на слабых ногах пошёл домой. — Кем я, мать вашу, стал?! — небольшие слёзы выступили на глаза, но я быстро смахнул их, ещё сильнее прикусив губу, из которой струёй потекла алая кровь.