танец с королём.

Мерлин под громкое улюлюканье и подстрекательские крики взбирается на деревянный стол. Он опасно пошатывается, но вокруг него множество рук, готовых подхватить, подсобить, если что. Но Мерлин выравнивается, призывно оглядывая каждого из находящихся здесь. Эмрис допивает эль большими глотками, проливая напиток себе на грудь и штаны с кожаной заплаткой. От него теперь будет пахнуть солодом, но Эмриса откровенно развезло и ему откровенно наплевать. Мерлин отбрасывает кружку в сторону, хватаясь за свою синюю рубашку, противно прилипшую к груди, расстёгивая пуговицу одна за другой, спускаясь ниже и ниже, и пальцы не слушаются его, но он упорно борется с последним закрепляющим ремешком. Ткань цвета такого же глубокого, как чистое небо в свежий летний день, утопает в море рук, а Мерлин уже остался в одних своих милых штанишках и наполовину зашнурованных старых сапогах. Вместо мелодии — хлопки и притоптывания, а ещё высокий и глубокий голос какого-то барда, затянувшего песнь о древнем драконе, покинувшем клетку и познавшем свободу. А за горами, за морями, далеко, где люди не видят и боги не верят, там тот последний в моем племени легко расправит крылья – железные перья. И чешуею нарисованный узор разгонит ненастье воплощением страсти, взмывая в облака судьбе наперекор, безмерно опасен, безумно прекрасен. И это лучшее на свете колдовство, ликует солнце на лезвии гребня, и это все, и больше нету ничего – есть только небо, вечное небо. Полумрак таверны, горячий воздух — раскалённый поток, проникающий в лёгкие и обтекающий своими порывами голый вспотевший торс. Всё это дарит потрясающее головокружение, и звуки — множественные звуки рук и ног. Полное погружение в транс. Мерлин словно главный участник какого-то шаманского ритуала — он двигается ломано, резко, но при этом изящно, как волнуются ветви ивы на ветру. Левая рука вверх, правая вниз. Эти ноги, что едва не сплетаются друг с другом, что едва удерживают его в вертикальном положении, эти ноги крутят Мерлина вокруг своей оси. В медном сиянии свечей Мерлин кажется каким-то внеземным и величественным, возвышаясь над этой не менее пьяной, чем он, толпой людей, тянущихся к нему, как тянется рука к самому спелому яблоку на верхушке дерева. Два притопа, три прихлопа. Удар, удар. Хлопок, хлопок, хлопок. Мерлин и сам с силой ударяет каблуками сапог о поверхность стола, расшатывая его ещё сильнее. И Мерлин наслаждается своим раскрепощением. Мерлин чувствует, что дышит танцем, чувствует, что растворяется во внимании людей — служанок, рыцарей, пьяниц и простых посетителей таверны в этот выходной. Нет ни одного человека, не смотрящего на него сейчас, не следящего за каждым рваным движением. Но Мерлину важен только один взгляд глаз, синева которых так сильно напоминает ткань его былой рубашки. Артур зачарованно смотрит на игру бликов, гуляющих по влажному, подтянутому животу. Мерлин совсем не слабак, он довольно жилистый и крепкий, и сейчас он больше похож на античного бога, заводящего всех смертных своим присутствием и недосягаемостью. Артур дышит поверхностно, и в груди клубится что-то едкое, неприятное. Он тщетно пытается успокоить это нечто, тщетно пытается отвести взгляд от пальцев Мерлина, которыми он подзывает кого-то к себе. Кого-то рядом с Артуром… О-о. Мерлин манит его, Пендрагона, и люди перед Артуром расступаются, невесомо подталкивая в спину, двигая его ближе к столу. И когда Мерлин протягивает ему свою ладонь, Артур не может отказать, попав в какой-то магический плен, попав в какую-то колдовскую ловушку. Иначе Король просто не знает, как объяснить своё нестерпимое желание коснуться голой вспотевшей кожи, облизнуть её и ощутить солоноватый вкус. Артур довольно легко взбирается на стол, и Мерлин, всё-таки не удерживая равновесия, крепко прижимается к нему, хватаясь за плечи и поднимаясь ладонями выше, к шее. Температура, которая, кажется, не могла более подняться выше, чем есть, подскакивает ещё на пару градусов, и Артур не выдерживает. Он с обессиленным рычанием закидывает Мерлина на плечо, изящно и твёрдо спрыгивая на каменный пол таверны. Эмрис заливается хохотом, даже не пытаясь вырваться, но ёрзая в попытках дотянуться до чьей-нибудь головы или руки. Ему хорошо и смешно, и его не волнует, что потом будут говорить люди о короле, уносящем своего полуголого слугу из таверны. Люди и сами желают коснуться Мерлина, но почему-то ни у кого не получается. Вот же он, был только что в том месте, где застыла чья-то рука. Холодный уличный воздух мгновенно нагоняет на кожу мурашки, и Мерлин съёживается, подрагивающий, но всё ещё невообразимо пьяный. И даже промозглый ветер не может его хоть немного отрезвить. Артур почти бежит к своим покоям, придерживая Мерлина за горячие бока, а неутешный Эмрис, так бессовестно оторванный от выступления, что-то лепечет и иногда хохочет, пытаясь соскользнуть с плеча Артура. Конечно, у него не получается. Резкие повороты коридоров замка мелькают перед глазами, и Мерлин уже совсем путается, как внезапно видит знакомый гобелен, висящий напротив артуровых покоев. Пендрагон распахивает дубовую дверь ударом ноги и снимает Мерлина с себя, почти кидая на кровать. Эмрис выгибается, почувствовав спиной, шелк и мягкость королевской постели, а ещё смотрит призывно, с такой хитрецой в глазах, что Артур сомневается сам в себе — что это было его осознанное решение притащить Мерлина сюда, скрывая от жадных взглядов чужаков. Чужаки. Его собственный, личный Мерлин. Не вещь, но и не тот, кого Артур кому-либо отдаст. Мерлин приподнимается на локте, сжимая в кулаке подол красной рубашки Артура, вынуждая того наклониться и упереться руками по обе стороны от головы Мерлина. Эмрис целует его в подбородок, прижимается своим лбом ко лбу Артура, прикрыв глаза от накрывающей нежности.       — Я подозревал, что до тебя никогда не дойдёт и мы будем бегать друг от друга вечно. Простишь мне этот гаденький план под названием «заставить ревновать Артура Пендрагона»? — Мерлин шепчет, наконец открыто смотря на Артура и не пытаясь отвести взгляд.       — А если бы я никак не среагировал на твою грязную провокацию? — Артур чмокает Мерлина в кончик носа и улыбается.       — Мне было бы больно. Но тогда это — танец — ничего бы не значил. Он ведь был для тебя.       — Я знаю, Мерлин. Догадался пару секунд назад. И Артур сначала легко касается губ Мерлина, а после надавливает сильнее, и если бы Мерлин мог думать в этот момент о чём-либо, он бы назвал этот поцелуй «беспробудно прочным». Руки Артура вслепую расшнуровывают завязки на мерлиновых штанах, стягивая их вниз до колен с бельём. Сам Артур всё ещё слишком одет, и Мерлину это не нравится, так что с рубашкой короля он справляется довольно быстро. Артур нетороплив, и его разум удивительно чист. Он словно заранее знает, как сделать так, чтобы Мерлин захлёбывался воздухом, сжимая до синяков руки Артура и оттягивая светлые пряди волос. Раньше ни один, ни другой ни разу не занимались сексом с мужчиной, так что Артур не решается на какое-либо проникновение и просто берёт в свою широкую ладонь два члена, тесно прижимая и начиная двигаться в своём плавном ритме. Мерлин кусает свои руки, чтобы хоть как-то удержать хлипкий стон и не дать ему вырваться из груди, потому что это Артур, нависающий над ним, и потому что это сладкое трение доводит его до состояния безумия. Они касаются друг друга везде, и кажется, что нет такого участка кожи, где Мерлин бы не чувствовал Артура. Пендрагон проник в самую суть и естество, выкуривая любые существовавшие до этой ночи сомнения. Любые страхи, любые ночные кошмары. Создавая на их месте нечто новое, нечто более чудесное и потрясающее. Мерлин широко распахивает глаза, поджимая пальцы ног и ягодицы, толкаясь бёдрами сильнее, быстрее, и кончает, выгибаясь, на вдохе глотая имя Артура. И Артур кончает следом через несколько секунд. Он перекатывается на правый бок, устало выдыхая и пытаясь успокоить пробивающуюся дрожь. Артуру мнится, что вокруг их кровати сфера из розоватой пыли, почти застывшей в воздухе, но всё же медленно двигающейся. Он списывает всё на слишком сильный оргазм, или на собственное опьянение, или на абсолютно другую вещь, потому что ему слишком лениво задумываться о подобном. Потому что можно обхватить Мерлина поперёк груди, удобно уткнувшись носом в ложбинку между ухом и головой, и закрыть глаза, погружаясь в дрёму. Мерлин же лежит, уставившись на высокий полог кровати, не способный шевельнуть пальцем, не способный сдержать этот маленький вихрь магии, всё-таки ускользнувший из-под вездесущего контроля, и не способный объяснить разрывающее ощущение в груди. Томящее, тяжёлое и приятное ощущение, направленное на Артура. И если это не любовь, то тогда Мерлин не знает, что это. Высшая степень преданности, покорности, полная отдача всего себя с потрохами. Полная самоотверженность. Зудящее желание ощутить взаимность.       — Успокойся, Мерлин. Твоё долбящее сердце чувствуется везде, словно это удары молотков, — ворчит Артур, прижимаясь ещё ближе и, не стесняясь, закидывая свою ногу на Мерлина.       — Я ненавижу тебя, Артур.       — Я тебя тоже. Спи. Сквозняк задувает свечи, стоящие слишком близко к окну, и в комнате наступает ещё больший мрак. Розовая пыль оседает на пол, на кожу и постель, впитываясь и просачиваясь куда-то вниз. А Мерлин, убаюканный тихим сопением Артура, тоже засыпает. Всего лишь таверна, всего лишь танец. Танец вечности и судьбы.