танец с королём.

Куда бы не вели меня дороги, они приведут меня к тебе.

Мерлин медленно пробуждается. От тяжести чужого тела на своём, от ровного тёплого дыхания, от которого шевелятся волоски на затылке. Губы Артура упираются в позвонок на шее, будто целуя невесомо на каждом выдохе. Рука, которой Артур обхватил Мерлина поперёк живота, слегка приподнялась и дрогнула, чтобы тут же прижаться сильнее. Прижать Мерлина сильнее. — Пора вставать. Никто не разбудит и не подаст завтрак, ведь у меня отвратительный слуга, ты знаешь? Артур хрипло посмеивается, перемещая губы на ухо Мерлина, и от этой вибрации что-то внутри делает смачный кульбит, поджимается, чёрт возьми, взрывается. Он говорит так, словно это обычное дело. Утащить с попойки в таверне напившегося Мерлина на плече, а после… боже. Это даже как-то неловко произносить. — Вам обязательно нужно заставить его делать больше грязной работы, сэр. Только это его воспитает. — Ты хочешь сказать, что я тебя загружаю, когда ты чистишь доспехи или конюшни, Мерлин? — Артур одним резким движением перекатился, оседлав мальчишку под собой, сбив тем самым простыни окончательно. — О, ты ходишь по лезвию ножа. Наследный принц, которого Мерлин наблюдал почти каждое утро в течение вот уже нескольких лет, сегодня был каким-то особенным. Может, потому, что Мерлин впервые смотрел на него из его же постели, сжимаясь слегка и утопая в подушках. А может, дело было в совершенно особенных сегодня растрёпанных волосах, улыбке? Артур словно светился, прищурившись, вглядываясь в глаза человека под собой. Его руки как-то правильно легли на бока Мерлина, нежно касаясь голой тёплой кожи. — Что обычно предлагают принцессам в таких ситуациях? Руку? Сердце? — Мерлин посмеивается, не желая упускать этот момент. Он насильно впечатывает образ Артура в свою память, его касания, голос, морщинки от хитрой улыбки. Он так хочет остаться вот так. Чтобы временная петля замкнулась, а чувство правильности происходящего, сбыточности, осталось навсегда. Но Артур закатывает глаза, слезая с Мерлина, потягиваясь и совершенно не стесняясь своей голой задницы, прохаживается к столу и обратно к кровати, чтобы, сняв со спинки стула накидку, облачиться в неё. И Мерлин почти рычит от досады. Лишиться такого вида? Вы бы тоже рычали. — Я не эксперт, Мерлин, но принцессы не танцуют в тавернах на столе, чтобы заставить ревновать избранника. Артур хмыкает, запуская в волосы руку, сжимая, пытаясь как-то уложить, что-ли. А Мерлину совсем немного стыдно. Пусть Пендрагон думает, что это говорила в слуге крепкая настойка, а совсем не идиотское, почти детское желание просто ощутить артуровы эмоции вот так дерзко и открыто. — Но тебе я бы предложил. И руку, и сердце. И всего себя. И Мерлин почти сваливается на пол, путаясь в шёлке простыней, а ещё потому, что пытался встать, а ноги подкосились. И списать всё на дурацкую ткань так удобно. Артур оказывается рядом, быстро подхватывая за подмышки, поднимает и укладывает на постель барахтающийся свёрток острых конечностей. — Тише, дурной, всю стражу сюда сзовёшь. Артуру смешно, он укладывается рядом, подпирая голову ладонью правой руки, а левой отодвигает ткань, открывая своему взору покрасневшие уши, щёки и шею. И взгляд. От которого прошибает чем-то невыносимым внутри. С привкусом тоски, бесконечной привязанности, благодарности, нежности. Пендрагон смотрит, смотрит до боли на губы, на которых маленькие ранки — впечатлительный Эмрис искусал себя до капелек крови. И Артур хочет слизнуть. Прикоснуться. Провести кончиком языка, оставить между ними ниточку слюны, соединяя себя и его, а после вкусить так глубоко, чтобы этот взгляд Мерлина превратился из трогательно-неверящего в жаждущий, как вчера. И Артур наклоняется. Обманчиво-медленно. Мерлин даже не успевает сообразить, как его накрывает запах Артура, его рука на щеке, его губы. Ласкающие, чуткие, совсем не по-рыцарски аккуратные в движениях. Мерлин, не выдерживая, скулит, вытягивая шею, нашаривая своими руками под накидкой чужую горячую кожу, дорожку волос на животе от пупка до паха. И от этого звука, молящего — не останавливайся, целуй, люби, люби, люби — Артуру сносит голову. Мерлин подставляет шею, щеки, губы. Шепчет сбивчиво какие-то глупости, забывает реальность. Просит снова и снова. Жадный. Ненасытный. — Я буду целовать тебя, пока солнце не взойдёт на западе и не сядет на востоке. Ты слышишь, Мерлин? — Артур кончиком пальца ловит каплю пота на виске, ведёт её вниз, рисуя замысловатые узоры, очерчивая скулу, впалую щёку, щетинистый подбородок. Мерлин… вырос. Из щуплого безрассудного мальчишки в мужчину. Он слегка раздался в плечах, ведь походы, тяжелые доспехи господина, физический труд — всё это отразилось на нём. Теперь Мерлин стригся короче, не позволяя тёмным завиткам стать полноценными кудрями. Артур же, в противовес, отрастил себе львиную шевелюру, в которую длинными пальцами вчера зарывался Мерлин. А в синих, будто отливающих фиолетовым глазах — неизменная тоска по кому-то. Но теперь Артуру известен незнакомец. От этой мысли захотелось прижать Мерлина к себе сильнее. Артур знает, что тоже изменился. Но своих изменений не умел замечать. Лишь то, как Мерлин всё это время видел в нём кого-то лучшего. Лучшего Артура Пендрагона из всех версий во всех временах. Того Артура, который из наследного принца станет королём. Станет ли? — Я всегда слышу тебя, Артур. Воздуха внезапно так мало, что для вдоха не хватает. — Слышу и прихожу на твой зов. Я — твоя тень, твоя защита, Артур. Я отдам за тебя жизнь. Ты будешь насмехаться над своим защитником, ведь у меня нет в продолжении руки меча, которым можно разрубить противника. Нет круглогодичных тренировок, конных заездов, турниров, рыцарей в подчинении. Нет этой горы мышц, способной раздавить чью-нибудь голову, если зажать удачно. Но я буду защищать тебя от другой опасности. Той, которую не разглядишь в полдень, в безоблачный день. Той, которая не знает, что такое стены, кандалы и решётки. Я подставлю свою голову, Артур, потому что люблю тебя. — И Мерлин, говоривший до этого на одном вдохе, остановился, на секунду втягивая воздух. — Я убью за тебя. Я умру за тебя. Я буду рядом. Артур упирается своим лбом в лоб Мерлина, смешивая их дыхание. Прикрыв глаза, думает, что наследные принцы не должны быть настолько сентиментальными и доверчивыми. Думает, что слёзы, собравшиеся в уголках глаз — это фантом, ведь принцы не плачут. Думает, что если будет верить каждому, кто признается ему в любви, его век закончится слишком скоро. Думает и понимает, что пропал уже. Утонул, закопался, увяз в пацане по уши. В его платках хлопковых, цвета васильков и крови. В его смехе, в его дурацкой неуклюжести, вообще в нём. Окончательно. И он благодарит Мерлина, чутко вылизывая ранки на губах, дразня пальцами сосок. Говорит «спасибо» сладко-болючими поцелуями на груди, животе, бёдрах. Своим языком на головке его члена. Дразня и разогревая. Просто лизнуть и услышать стон, от которого струна, сдерживающая остатки самообладания, грозит лопнуть. Артур пробует совместить пальцы на соске и свой рот на члене, а Мерлина подбрасывает на кровати, его трусит всем телом. Ему так сладко, сочно. Хочется ноги раздвинуть шире, хочется толкнуться бёдрами глубже. Хочется глубже. Артур помогает себе другой рукой, двигая так, как понравилось бы ему. Ускоряясь, он чувствует, как пальцами ног Мерлин сжимает простыню, как дёргаются его яйца, он слышит «Артур, пожалуйста», и вбирает глубже, насколько может. И Мерлин кончает. Взрывается магией, да так, что вырывает щеколды на окнах, распахивая их. Размётывая листы пергамента с важными записями по полу, опрокидывая стулья и подсвечники во всей комнате. И почти хнычет, повторяя, как в бреду: «Артур, Артур, Артур». Артур вытирает рот рукой, заваливаясь с Мерлином рядом, вынуждая того повернуться и обхватить его руками, ногами, как мишка ствол дерева. — О твоих «секретах» мы, конечно, беспрецедентно, я бы даже сказал! обязательно! — Артур хмыкает, — поговорим позже. А сейчас просто помолчи, глупый. Мой глупый чародей. — Ты сказал «мой»? — Мерлин невнятно бубнит Артуру в подмышку. — Мой. И танцевать будешь впредь только для меня. — Только для короля моего сердца, я обещаю. И в этом моменте у них всё было хорошо.