Во Тьме

Всепоглощающие холод и тьма, как при долгой зиме, о которой Джон только слышал, но не представлял, что они могут быть такими! Еще более страшными и беспросветными. Это было как тонуть, падать все ниже и ниже, в то же время оставаясь на одном месте, с которого не мог сдвинуться, сколько бы неимоверных усилий к этому не прилагал. Или как захлебываться и глохнуть от собственного крика, так и не слетевшего с губ, которыми не можешь шевельнуть. Слышать свой крик как чужой, какого-то совершенно другого, незнакомого при жизни человека. При жизни… Так вот это что… Что за тьма и холод, каких и вообразить не мог, слушая рассказы о долгой зиме, которая всегда близко – как смерть. Тепло… Свет… Сперва Джон Сноу почувствовал, затем увидел. Ее. - Теперь ты знаешь все, Джон Сноу. Смешок… Тот самый… Ее… Игритт! Живое тепло объятия, упоительный жар поцелуя, сладость, огнем заструившаяся по всему телу, согревая окончательно, возвращая к жизни. Среди царства самой смерти, которой больше не было. Только жизнь, вся еще только впереди! Свет… Ее свет… Свет его жизни… Единственное настоящее тепло, что в ней было… Было в ней… - Это еще не конец, Джон Сноу, еще не начало. - Я не уйду от тебя. – сразу, мигом, внутренне понял он о чем она. - Как и я от тебя. Никуда нам друг от друга не деться. – новый смешок, знакомый до боли, родной до слез, от которого хочется счастливо рассмеяться, - Ты мой, а я твоя, помнишь? Мы еще будем вместе, «ворона». Скоро, но не сейчас. Я вернусь к тебе, а ты ко мне. Толчок в грудь или же порыв сбивающего с ног ветра в спину? Снова холод. И боль. Боль, выворачивающая наизнанку! Снова свет. Другой. Привычный. Обыкновенный тусклый свет живого мира за окном, где темно, где еще более холодно, чем в небольшом помещении, согретом дыханием нескольких его друзей. Тепло радостно взвизгнувшего Призрака, ткнувшегося ему носом в ладонь, которой нет сил пошевелить, не то, что привычно погладить своего верного лютоволка. Жизнь… Без нее… Снова…