Васильки

В марте пригласили Ваню в студию звукозаписи. Принарядившись и закутав горло в длинный шарф под строгим взглядом Давида Моисеевича, тут же и внушение выслушивая о необходимости беречься по весне и уточняя, сколько порток нужно надевать в коварном месяце, Иван в сопровождении же профессора явился в студию, чтобы увековечить свой голос. Профессор заставил Ваню распеться, размотал многометровый шарф и с ним в руке переместился к звукорежиссёру. Ванятка всегда поражался как длинная и нескладная фигура старика способна мгновенно просачиваться на желаемую территорию. Энергия из сухопарого тела музыковеда била жизнеутверждающим ключом, доставая всех, кто находился в радиусе профессорского духа, который простирался на достаточно большое расстояние. Скрыться от него было невозможно. Звукорежиссёр, похоже, не раз сталкивался с этим вечным двигателем (как говорил профессор – «перпетуум мобиле»), который махал руками, поправлял в волнении седые волосы и прилипал к пульту, пытаясь научить профессионала как правильно настроить звук и микрофон. Наконец, Ване дали отмашку и включили фонограмму. Иван пел про метелицу, которая по улице метёт, и про миленького, что за девицей идёт. - Ты постой, постой, красавица моя, Дозволь наглядеться, радость, на тебя-я-я… Через стекло было видно, как Давид Моисеевич обнял звукорежиссёра, тот с неизбежностью происходящего покорно принял его объятия, похоже не впервые, и они на пару подозрительно шмыгали носами. - Красота твоя с ума меня свела, Иссушила добра-молодца меня-я-я… Ваня заливался соловьём, вкладывая в слова и мелодию всю свою кручину по Васеньке. - Ты постой, постой, красавица моя, Дозволь наглядеться, радость, на тебя-я-я. Фонограмма закончилась, Ваня снял наушники и вышел из кабины. Давид Моисеевич кинулся ему на встречу. - Бриллиантовый вы мой! Ваня! – старик благодарно заплакал, вытирая бледно-голубые глаза морщинистыми руками. Ваня растерялся. – Почти… Почти идеально! – профессор вспомнил о платке, привёл в порядок очки и высморкался. – А теперь повторим. Юноша, во втором куплете больше звука и широты. Идите же. Будем работать. И Ваня работал. - Проникайтесь, Ванечка! Проникайтесь! Иван проникался всем своим сознанием и существом, чувствуя себя эфемерной субстанцией. Он растекался по кабинке и наполнял её своей музыкой. После пятого захода Ваня с трудом собрал дух и материю в кучу и шатающейся походкой направился к двери мимо профессора. - Ванечка! Вы были прекрасны! – Давид Моисеевич по своему обыкновению неуловимо быстро возник прямо перед носом своего студента. - Достойная смена, уж поверьте мне, бывшему певцу. Когда-нибудь я вам расскажу, как потерял голос. Ваня, не обращая внимания на хвалебную песнь музыковеда и его откровение (а зря), аккуратно его поднял, переместил в сторону от двери, так же аккуратно поставил и исчез в коридоре. Нагнал его Давид Моисеевич уже на улице. В молчании закутал Ванино драгоценное горло в шарф и проводил до дома. - Вы уж простите меня, старика. Замучил я вас сегодня. Но помните, юноша. Выкладываться всегда нужно на сто процентов. И сегодня вы это сделали. И Ваня понял, что всё в жизни нужно делать стопроцентно. За мартом очень быстро пришёл апрель. Он нахально выпихнул первый весенний месяц на пенсию и занялся уборкой снега. Снег под его стараниями растаял скоро, всё вокруг подсохло, и проклюнулась первая травка. Оставшись довольным своих рук делами, апрель освободил место маю, который окутал зелёной дымкой проснувшиеся деревья. В лесу расцвела медуница. Ванятка чувствовал приближение лета. А это означало, что цыганский табор уже не за горами. Едет к нему Васенька. Иван сдавал сессию и считал дни, торопя их и ожидая встречу. Он с успехом перешёл на второй курс и с лёгким сердцем торопился в деревню. - Ваня, позвольте, я поеду с вами? – заявил ему профессор. – Баньку истопим, и за вашим Васей вместе сходим. Ваня согласился. Почему бы не уважить старика банькой и веничком? И в табор идти вдвоём безопаснее. По приезду Ванечка сразу у бабуси спросил, нет ли табора? - Нет пока. Не являлись. – Матрёна с интересом смотрела на бодрого старика, приехавшего вместе с её внуком. - Это Давид Моисеевич, учитель мой. Матрёна вдруг заволновалась, вытерла руки о фартук. - Матрёна меня зовут. - А отчество как ваше? Бабуся заулыбалась: - А зачем это вам? - Уважение к вам хочу высказать. Такой внук у вас замечательный! - Тимофеевна я. Получается, Матрёна Тимофеевна. Давид Моисеевич вежливо расшаркался и к руке вдруг Матрёниной приложился губами. У бабуси с непривычки от такой почтительности голова кругом пошла. - Что же мы стоим? В избу проходите. – Матрёна засуетилась, самовар поставила. – Ванятка! Баню топи. Попаритесь с дороги. Ваня баньку истопил, веники запарил, травы заваренные из ковша на камни раскалённые плеснул, дух запашистый пустил. Стены веничком еловым побрызгал. Квасу в предбанник принёс. Всё для гостя дорогого сделал. Давид Моисеевич потом от удовольствия кряхтел, кости свои старые прогревал. Просил всё жару добавить. А уж как его Ванятка вениками отходил, во всю силу, да на сто процентов. Профессор потом говорил, что переродился. Хвалил Ванечку за баньку славную. Неделю прожили они в деревне, табор ожидая. Ваня уже извёлся весь. Если бы не профессор неугомонный, парень бы уже с ума сошёл в таком ожидании. Давид Моисеевич наслаждался жизнью тихою, деревенской. На рыбалку с Ваней ходил на речку. Мостик заветный ему юноша показал и рассказывал про чудо своё васильковое. И на поле луговое привёл, васильки всё гладил и спрашивал у них, когда же Васенька приедет? Цветы качали головками из стороны в сторону под ветерком, словно отвечали: «Не знаем, не ведаем». Вот уже и вторая неделя пошла. Душа у Вани истомилась. Давид Моисеевич всё делал, чтобы отвлечь парня. - Юноша, вы не должны прекращать работу над голосом. Ванятка всё так же распевался по утрам. Петух от жгучей зависти окончательно уверился в своём ничтожестве. Кукарекал в заутреню робко, на Ваню косясь и как бы спрашивая, правильно ли он ноту взял? И вот в утро субботнее крик на Ваняткиной улице раздался: - Приехали! Приехали! Мальчишка босоногий бежал, весть нёс Ване радостную. - Кто приехал-то? – у Ивана всё внутри задрожало. - Табор! Ваня с места подхватился, в избу забежал. - Давид Моисеевич, я к Васе! - Стой, нетерпеливый! Выкуп возьми, и пойдём вместе. Добрались они до табора, Ваня по дороге чуть ли не бежал, профессор еле за ним поспевал. - Пожалей старика, никуда не денется твой Васенька. Ванятка выкуп в руке зажал и к барону цыганскому пошёл. Поклонился ему и просит: - Выкуп я за Васеньку накопил. Отпустите его со мной. Вот деньги. Смерил его цыган грозным взглядом, да сказал: - Помер твой Вася. Потемнело всё в глазах Ивана, землю под ногами не чует. - Врёте, - говорит. – Где Вася? Так не отдадите, силой возьму. - Нет Васьки. Иди, проверь, коли не веришь. Побежал Ваня, в кибитки заглядывает, в палатки, кричит: - Васенька!! Где ты? Вышла ему навстречу бабка, что ему прошлым летом гадала. - Чего тебе? Нет Васи. Помер он зимой. - Неправда всё это! - Я тётка его. Сама хоронила. Рухнул Ваня на землю и заплакал. Не может он поверить, что нет его Василёчка, что не цветут глаза необыкновенные и не сверкают волосы шоколадные. - Пойдём, Ваня, домой, - обнял его профессор. – Тут уже ничего не исправишь. Не помнил Иван, как его Давид Моисеевич до избы довёл. Лёг он на кровать и замолчал на три дня. Не ест, не пьёт. Лежит и в одну точку смотрит. Матрёна не знает что делать. Видит, тает на глазах внучок, радость её. - Ваня, нужно дальше жить, нельзя так. – Старик всё Ваню уговаривал. Придёт, сядет на постель и по спине его гладит. – Давайте, поднимайтесь. - Оставьте меня. Может, я умереть хочу, - на четвёртый день у Ивана голос прорезался. - Ваня, Ваня. Жизнь вам не просто так даётся. Это дар. Вам ещё в этот мир красоту нести голосом своим. - Не буду я больше петь никогда. – Ваня от горя аж почернел. Глаза провалились, душа заледенела. Нет ему жизни без Василька. – Давид Моисеевич, не могу я поверить во всё это. Жив Васенька. Сердцем чую, что жив. Обманула меня старая ведьма. - Ваня, но нет ведь здесь Васи твоего. - Значит, где-то в другом месте есть. - Нам про это уже никогда не узнать. Ваня к старику прижался, плачет и слёзы не вытирает. - Плачьте, Ваня, плачьте. Легче будет. А слёзы льются и не кончаются. У Давида Моисеевича сердце от такой картины разрывается. - Ваня, вы мне как сын. Не расстраивайте старика. А если жив Вася, так найдётся. Вздохнул Иван глубоко и решил, что стоит жить. Ведь сердце его говорит о том, что ходит по этой земле Васенька. И надо его искать.