Семья

Шон так и не понял до конца, от чего проснулся: от того ли, что в соседней комнате что-то шуршало и скрипело, а сон в чужом месте всегда чуток, или от какого-то внезапного и неприятного, как ноющая боль, ощущения неправильности. Возможно, от всего вместе — собственно, особой роли это не играло, важен был только результат: сон необратимо ушел, а мысли — не мысли даже, но ощущения, зародыши мыслей, которые еще не затвердели в слова, а только были — трепыхались где-то внутри, не давая покоя, требуя движения, действий, но не объясняя, каких. Шон умел владеть собой, отвлекаться от незначительного, мыслить холодно и рационально — однако умел и различать моменты, когда следовало довериться интуиции. И чувствовал: сейчас — как раз такой момент. Первой мыслью мелькнуло хватать дочь с матерью и бежать — однако то же предчувствие, что его разбудило, сразу же отвергло этот вариант, и, ощущая себя страдальцем с нудной зубной болью, не позволяющей даже определить, который именно из зубов дергает, Шон сел в постели. Прислушавшись внимательнее, он понял, что через стену приглушенно скрипит диван, на котором, тихо вздыхая и иногда чертыхаясь, ворочается Адалинда. Видеоняня молчала, а значит, Диана крепко спала. Вроде бы все было в порядке, но ощущение чего-то тревожно-неправильного не проходило, и, обреченно выдохнув, Шон поднялся, натянул белье и вышел в коридор, надеясь, что Адалинда не обратит на это внимания или, по крайней мере, не последует за ним. Он и так уже триста раз успел пожалеть, что не сдержался, уступив, и объяснять еще раз, что он не желает спать с ней в одной постели, не хотелось. Осторожно приоткрыв дверь, он выскользнул в горячую темноту летней ночи, сейчас же огладившую тело теплым ветром и обдавшую запахами одуряющего разнотравья, которого никогда не почувствуешь в городе. На мгновение Шон прикрыл глаза от удовольствия, смакуя это ощущение, впитывая в себя этот ветер и эту радость, а когда снова открыл их, все счастливое спокойствие исчезло. То самое предчувствие, которое предупреждало, разбудив пару минут назад, теперь буквально взвыло, и он понял, почему: Шон увидел сидящую на ступеньках крыльца мать. На ногах у нее ничего не было, а под тонким коротким халатиком проглядывала лишь ночная сорочка, но нынешним душным летом и этого казалось много. Испугало другое: согнувшись и почти уткнувшись лбом в колени, а ладонями закрыв лицо, Элизабет тихо вздрагивала, и хотя всхлипов не было слышно, Шон отлично понял, что она плачет. — Мама? — позвал он, и Элизабет подняла голову, выпрямляясь. На ее щеках действительно виднелись дорожки слез, да и глаза блестели даже в полумраке, однако взгляд отливал мокрой сталью, от которой по спине Шона пробежал холодок — как в детстве, когда он делал какую-то опасную глупость, а потом приходил домой. Пару секунд они смотрели друг на друга молча, а потом Элизабет опустила глаза и тихо сказала, глядя вниз на свои переплетенные пальцы: — Прими душ. — Что? .. — переспросил Шон, делая шаг вперед, и Элизабет резко вскинула голову, мгновенно схлынув. — Прими душ, — четко произнесла она еще раз, посмотрев на сына своим пронизывающим единственным глазом, в котором слез не было, а потом вернула себе человеческий облик и чуть тише, но не мягче добавила. — Или иди спать, и поговорим завтра. — Я приду, — ответил он и, стараясь не шуметь, вернулся в дом. Осознанием накрыло, как только на плечи упали первые горячие струи.