Семья

Они часто так развлекались раньше. С его семнадцати, когда мамина тогдашняя любовница повелась на юные широкие плечи, римский профиль и кубики пресса. Едва справившись — с весьма настойчивой увлеченной потрошительницей, но в большей степени с самим собой — он пришел к матери, с ужасом ожидая презрения и обвинений в предательстве. Но Элизабет только посмеялась — не обидно, унизив его усилия и терзания, а тепло, успокаивая, вместе с ним, не над ним, — и сказала, что нет смысла упускать удовольствие там, где его можно получить без последствий, и веселье там, где его можно организовать без расплаты. И несколько недель они веселились, заставляя дурочку, задумавшую усидеть на двух стульях, пока не решит, который лучше, метаться между ними, исполняя прихоти, изо всех сил избегая раскрытия и одновременно ужасаясь его перспективой все больше по мере осознания того, что взялась обманывать очень сильную ведьму и ее принца-сына. Ничего непоправимого они, конечно, не сделали: скоро ее метания наскучили, и девицу отпустили с миром, достаточно, правда, напугав перед этим — однако с тех пор Шон с матерью стали еще ближе друг другу, а развлечения за счет не самых умных и совсем не верных вошли в привычку, заодно став отличной проверкой. Как и любая ведьма, мать любила свое тело, его удовольствие и, конечно, секс, умея обходиться без него, но не видя смысла в бесполезном самоограничении. Мужчин после отца Шона, за одним исключением, у нее не было — по крайней мере, она так говорила, и у сына не было причин ей не верить, да и сам он не помнил ни одного. А вот женщины в их доме появлялись периодически, и самые разные. Конечно, осторожная Элизабет не таскала к ним случайных людей, однако и она сама, и Шон были слишком лакомой добычей для многих, поэтому их игра не только развлекала — она достаточно точно позволяла понять, чего желают и что могут появлявшиеся в их жизни люди. Помнится, Трейси, с которой мать прожила семь лет и жила бы, возможно, до сих пор, если бы это зависело только от нее, оказалась первой, кто за долгое время прошел проверку, безоговорочно отказав Шону. К тому моменту Трейси с матерью уже съехались, а Шон объявился погостить несколько дней и решил посмотреть, сработает ли старый прием. Трейси отказала ему сразу и твердо, без малейшего сомнения, но едва ли не с ужасом в глазах, не совсем подходившим ленивому, в общем-то, приставанию. А на следующий день просто исчезла из их дома, оставив какую-то глупую записку про то, что устала от Элизабет и хочет свободы. И до последнего — даже когда Шон с матерью нашли ее и все объяснили, прося прощения — отказывалась признать, что не захотела вставать между ними, заставляя Элизабет выбирать. Впрочем, не только Шон выступал в роли коварного соблазнителя: не одна его подружка попалась на интригующую улыбку и кошачьи повадки матери. И чаще всего это тоже было весело. Кроме одного случая — красавицы-балама Марии, в которую он на самом деле влюбился лет в двадцать. И он до сих пор помнил это чувство — не столько ревность или боль от предательства (они тогда были, но на удивление слабые, какие-то почти не живые, хотя страсть ощущалась вполне настоящей), сколько полудетская обида на то, что мать — которая всегда все знала и понимала, чувствовала его — просто не увидела, насколько он всерьез. Вот, собственно, на этом воспоминании Шон и понял, в чем дело. — Идиот! — зло прошептал он, ткнувшись лбом в теплый кафель стены. — Идиот! Как он мог не заметить? Ведь были же признаки, он их почти все знал, помнил — так почему не увидел теперь?! Они же с матерью понимали друг друга, в любое время, независимо от того, сколько не виделись — так что же ослепило его сейчас?! По-хорошему, на дорогу из «не так» и «зря» он вступил гораздо раньше. Ему вообще не следовало приезжать сюда: пусть он — полицейский, опальный принц, колдун — и умел мастерски запутывать следы, а внимание к нему королевских шпионов поуменьшилось, все равно оставался риск привести их к дочери, а даже минимальной угрозы Диане нельзя было допускать. Однако с последнего раза, когда он видел девочку, прошли месяцы, на редких фото, которые, перестраховавшись миллионом способов, ему присылала мать, его дочка менялась и менялась, а в последний телефонный разговор он услышал, как она лопочет «мама, дай» — и понял, что должен быть там. Ждать удачного случая, правда, пришлось еще несколько недель: затевать обманные маневры, готовить вполне реальную командировку, из которой можно было незаметно выкроить несколько дней для якобы тренировок в полевом учебном лагере, место расположения которого засекречено, улаживать все дела с нужными людьми. Однако все получилось — и он оказался в этом домике далеко от любых больших населенных пунктов, с незнакомым ощущением беспомощной нежности от крошечной дочери на руках, радости от любящей улыбки матери и слабо тлеющим под всем этим раздражением от присутствия Адалинды. Отдавая дочь Келли, Шон был уверен, что иначе нельзя, и в этой уверенности не раскаялся, однако в долгую тихую семейную идиллию женщины, всю свою жизнь мотавшейся по миру в поисках новой охоты, он не верил. Поэтому когда Келли написала, что ее саму ищут люди из прошлого и что девочке вряд ли будет и дальше безопасно с ней, Шон был готов. Диану забрала его мать, а уж она-то умела прятаться и вести свои дела без личного участия. Им нужно было несколько безопасных для дочери лет, а потом все должно было измениться — и Элизабет легко могла и хотела им эти годы дать. А потом объявилась Адалинда. Каким-то чудом найдя Элизабет с Дианой, она умоляла просто позволить ей остаться рядом, обещая принести любую клятву, пройти любой обряд, которого потребовала бы мать, только бы та разрешила ей быть с дочерью – и, как Шон ни протестовал, ни кричал и ни просил, Элизабет согласилась. Приехав же два дня назад, он подумал, что частично понял причину: мать с Адалиндой явно спала. Конечно, у второй ведьмы в доме, особенно связанной клятвой не причинять вреда, были и другие преимущества: ухаживать за ребенком проще вдвоем, жизнь в глуши не так скучна, когда есть человек, способный сказать в ответ что-то чуть длиннее и осмысленнее «няня» и «аням», да и лишняя защита —, а уж в том, что Адалинда отдаст жизнь за дочь, если понадобится, даже Шон не сомневался — никогда не помешает. Однако секс был явно не последним аргументом. В общем-то, Шон мать понимал. Адалинда была хороша собой, очень хороша как любовница и идеальна в качестве доступного способа не отказывать себе в плотских радостях в той ситуации, в которой Элизабет вынуждена была жить. Не понял он, как выяснилось, другое — что дело не просто в сексе. Шон едва успел поймать свой кулак, остановив злой удар в стену: только испортить что-нибудь в доме ему и не хватало для завершения подвигов. Справляться с гневом пришлось иначе и тихо: вдох, выдох, контроль над мышцами, сверху вниз, расслабляя сведенное, переключаясь и возвращаясь к себе, как учился еще в детстве, когда начались первые непроизвольные обращения. Через несколько минут полегчало. И тогда всплыла другая мысль: Адалинда? Та, которую мать хотела всерьез — Адалинда?