Городские

Рокси семнадцать лет или дней, у нее вздернутый к синему солнцу нос, до желейного мягкие щеки и бестолково хлопающие светлые ресницы. Она с трудом ворочает языком и говорит какими-то смазанно-отрывочными блеяниями. Рону она отвратительна, как и все эти чертовы больные детишки, родившиеся после программы принудительного спаривания. Неудачный эксперимент ходит с Рональдом под ручку и жмется к нему, как к заботливому папочке. С ней еще несколько лет назад родилась привычка разговаривать уменьшительно-ласкательными и не двигать ладонь на бедре выше колена — иначе начинался визг, капризный птичий вопль, трескающий стекла. Если бы не этот ужасный звук, Рон бы уже давно трахнул Рокси где-нибудь в заброшенном доме заброшенной улицы. Он не раз представлял, как аморфно колышется ее грудь и как выбиваются жидкие светлые волосы из-под оборок трусов. Это не могло возбуждать, но возбуждало, потому что альтернативой людям считались черви: рыхлые и нежные, с тонкой рвущейся с каждого неловкого прикосновения кожей. Таким стал город-Призрак пару лет или дней назад: монотонно освещаемый своей блеклой синей звездой, он вместил в себя монстров и людей, смешал их в органоидную массу и сплюнул их жить или существовать. Беспорядочно ебущиеся и плодящиеся, они пытались выжить, набить животы и удовлетворить смертельную жадную похоть. Бессмысленную, черную, безобразную. Рональд не хотел быть частью помешательства, пока семья его школьного друга не бросилась в кровавые воды Стикса, оставив на земле лишь эту маленькую глупую Рокси, ходящую по желанию через день и рыдающую по ночам о желании погладить червей. «Они откусят тебе руки, обгложут кости, деточка», — мягким словом объясняет Рональд, и девочка ненадолго затыкается, опускаясь на колени и ртом умоляя отпустить ее погулять одну. Город-Призрак любит мерзкий хаос, стройную несистемность и пошлость, лишенную секса.