Гавань бумажных корабликов

В темноте пышными хризантемами расцветала метель, бросала в лобовое стекло белые лепестки. Красиво и жутко. Мне всегда это нравилось, когда за стеклом мороз, ветер, конец света, а в кабине тепло, мотор урчит, как мурзик, музычка в магнитоле. Но только если я сам за рулем. С каким-нибудь водилой-мудилой ночью, в метель, на горной дороге мне ссыкотно, если честно. А что, жопа у меня одна и она по-любому ближе к телу. Узкий серпантин резко повернул вправо и сразу пошел под гору, машину чуть занесло, но я быстро выправил ее с довольным: "У-упс!" - Что ты, блядь, летишь, как в жопу раненный! - зашипел осторожный бруклинец Дэйв. - Да кто летит! - тут же встрял этот засранец Дрю. Вечно он – в каждой бочке затычка, и меряться хуями для него - как дышать. - Ползем, как беременные черепахи! - Не ебите шоферу мозги, - сказал рассудительный Пат, по-бостонски растягивая гласные. - Ему виднее, как машина идет. - Да, старички, мне виднее, - я перебросил в угол рта погасшую сигарету. Дурная привычка, вечно надо что-то жевать. - Я же вырос в горах, детки. - И в каких же ты горах вырос? - опять этот придурок. Он вообще молчать умеет? - Сьерра, бля, Невада, - ответил спокойно. - Хули, разве это горы. Это полная фигня. - А что, по-твоему, горы? Эверест? - Скалистые, например. Точно, это чмо было из Колорадо-Спрингс. - Ну и что, ездил я на соревнования в ваш Аспен. Не лучше нашего Скво. Разве что понтов побольше. - По какому спорту, лишенец? - По скоростному, бля, спуску, - ответил я, и все заржали. Я тоже заржал. Хотя, что тут такого? Я действительно выступал, не на профессиональном уровне, конечно. Дрю еще что-то там вякал, но я уже не слушал. Бывают такие люди, как прыщ на жопе, напоминают о себе в самый неудобный момент. Таких желательно сразу в пятак, но так вышло, что именно он считался лучшим снайпером дивизии и именно его везли мы на базу к союзникам, ночью, в метель, через талибскую территорию. Командование правильно, в общем-то, решило: где целый эскорт с брэдли вызовет подозрение, там один грузовичок может проскочить. Особенно ночью, в метель. Особенно если за штурвалом – летчик-ас, Майк Шоннесси... Удар, удар под дых, и в зубы, и в каждую кость моего тела. Сноп огня в лицо, каменная крошка под щекой, яростное тявканье автоматной очереди. Крики, вой искореженного металла, воздух вязкий, как грязь... Страха не было, до страха еще дожить надо было. Был только вкус крови на губах и звон в ушах, на одной противной, достающей мозг ноте. Не помню, как заполз за камень, как дернул с пояса гранату, бросил в текущие с откоса тени, снова полыхнуло багровым. Метель как будто сошла с ума, снег повалил огромными хлопьями, черными и жирными, и алыми, как кровь. Увидел чуть в стороне темную груду, рядом холодно поблескивал черный ствол. Подполз, схватил незнакомый автомат, дал очередь в подкравшихся совсем близко, еще одна граната грохнула совсем рядом, обсыпала крошками колючего камня. А потом все стихло. И вот тогда стало страшно. Ниже под откосом догорали обломки нашего грузовика, снег валил сплошной стеной. Тело, с которого я снял ствол, покрылось белой пушистой простынкой. Очень страшно было вылезти из-за камня, выйти на дорогу, таким беззащитным, будто голым. Живым. Нашел Дэйва, с головой, развороченной осколком, Пата, прошитого автоматной очередью. Услышал тонкий, щенячий скулеж и тихий скрежет, будто похороненный заживо царапал ногтями деревянную крышку гроба. От этого звука захотелось удрать, бежать, куда глаза глядят, и никогда не оборачиваться... Дрю пытался ползти, его пальцы бессильно скользили по камню. Ниже пояса его не было вообще. Что-то похожее на задний мост нашего грузовика лежало поперек его поясницы, будто перечеркнув его тело на две части жирной черной линией. – Майк... – прохрипел Дрю. Кровь текла по его подбородку. – Помоги, братан... – Сейчас, братишка, потерпи... Сейчас посмотрю, что у тебя там. Я коснулся его засыпанных снегом волос, отошел ему за спину. Тихо-тихо достал пистолет. Выстрел грохнул как-то особенно громко... ... Я с криком подскочил, что-то полетело на пол, покатилось. Сердце все еще грохотало, горло перехватило. Прокашлялся, плеснул в лицо холодной воды, и увидел в зеркале над раковиной отражение своей физиономии с идиотской от уха до уха улыбкой. До меня наконец-то дошло. В последние двенадцать лет я видел этот сон ровно пять раз. Правда мешалась с ложью, это все действительно произошло: метель, горная дорога, нас четверо в кабине грузовика. Нас сбили ручной ракетой, грузовик взорвался, все погибли. Меня выбросило из кабины. Следующим утром союзники чудом нашли меня, скатившегося со склона, с развороченным плечом. Я не замерз и не истек кровью. Я не видел своих братанов мертвыми и уж конечно никого из них не убил. Но каждый раз, когда я видел этот сон, ко мне возвращался мой Бризи. Неужели двенадцать лет? Тогда мне было двадцать пять, сейчас тридцать семь. С ума сойти. Полжизни прошло. В двадцать я ушел из армии, уволился по ранению. Вернулся домой, в Траки. Провел три месяца в попытках действительно вернуться домой, работал с отцом в гараже, таскал в постель знакомых девчонок, ходил с пацанами на пиво. А потом понял, что если услышу еще одну историю про то, какие тату они хотят набить, кто кому дал, сколько стоит одна восьмая унции марихуаны и какой байк они купят, когда подзаработают, я просто рехнусь или удавлюсь с тоски. Тогда я продал доставшуюся мне от деда квартиру и купил билет на самолет. Когда я был в пятом классе, мы ездили в отпуск в Коста-Рику. Я помнил только синее море в бирюзовых полосках отмелей и белый песок пляжа. Я знал, куда покупать билет. Пришлось, правда, пожить в рабочих районах Сан-Хозе, побродить по пляжам от Барра-дел-Колорадо до Бока-Рио, пока я не нашел маленькое бунгало в Плайя Бонита, с крохотным пляжем и с двумя чахлыми пальмами у крыльца. Ничего особенного, гостиная с кухней, спальня и обалденная веранда с видом на море. Я сразу понял - это мое. Мое крыльцо, мои пальмы и мое море. Ближайший город назывался сочно: Лимон. Там была гавань и марина – стоянка для яхт – а с ней и все полагающееся хозяйство: доки, ремонтные мастерские, гаражи, где такому, как я, всегда найдется работа. Я выучил испанский, начал подрабатывать в марине в Лимоне, так, ничего особенного, мелкая починка катеров и автомобилей, начал также собирать и своего Вепря, надеясь сделать из него двадцатипятифутовый моторный катер. Жизнь налаживалась. А потом мне приснился этот военный сон в первый раз. Тогда я убил Дэйва. Мальчика из хорошей еврейской семьи, который подкупал меня рассудительностью и осторожностью и этими же качествами бесил. Помню, я ходил целый день сам не свой, вспоминал армию, погибших друзей... Впрочем, мы и друзьями не были, и будь они живы, мы может быть никогда бы и не вспомнили друг о друге... Налетел зимний карибский шторм, не один из этих летних ливней, громких и пушистых, а холодный и злой, с кусачим ветром и хлестким ледяным дождем. Море казалось серым полотном, брошенным на песок пляжа. В доме стало холодно, темно и сыро. Из своих неприкосновенных запасов я достал полбутылки кубинского рома, хорошего, настоящего, и распил его, глядя на море и дождь. Поздно вечером, уже в полной темноте вышел на веранду покурить. Плети дождя косо ложились на деревянный пол веранды, брызги долетали до самой двери. Огонек моей сигареты светился единственным маяком в ночи. Я не сразу заметил его, свернувшегося клубком в углу между стеной и перилами веранды. Скажу сразу, я не люблю бомжей. Когда в гавань приходит катер с туристами и нужно срочно загрузить продукты, попробуй найти кого-нибудь. А в десяти шагах будет сидеть кретин поперек себя шире с картонкой: "Голодный, бездомный, помогите, чем можете, благослови вас БОГ". Но этот был такой маленький и сидел так неподвижно, будто даже и не дышал. Я даже подумал: может мертвый? Вот и сон такой приснился. Позвал его: – Эй, ты? Живой? Темный комок пошевелился, блеснул влажным глазом. Я отреагировал: – Это частная собственность, бро. Пиздуй отсюда. По-испански сказал. Никакой реакции. Повторил по-английски. Бомж пошевелился, отозвался тихим, каким-то детским голосом: – Позвольте мне остаться до утра, сэр. Я не побеспокою вас. Как только дождь прекратится, я уйду. Новый порыв ветра бросил в лицо холодные брызги. Какого хрена. Пусть сидит. – Ладно, хоми. Но чтоб утром духа твоего не было. Утром дух его был. Солнце сияло, и море блестело так, что больно было смотреть, и воздух пах новым днем и молодой надеждой. А на перилах моей веранды висели шмотки: куртка, штаны, толстовка, майка, и пахли немного по-другому. Хозяин этого богатства в одних трусах лежал на песке. Подошел, тронул ногой щуплое бедро. Поинтересовался: – Что за дела? Кто обещал исчезнуть с первыми лучами? И что это за гаражная распродажа у меня на веранде? Он вскочил на ноги, и я увидел его в первый раз. У него были странные глаза, сине-зеленые с темной каемкой. Нет, никакой искры нигде не проскочило, и сердце мое не замерло на мгновение, ничего такого, о чем пишут в бумажных книжках по $7,95 за штуку. Я просто подумал: странные у него глаза. И уж потом заметил остальное: длинные светловатые волосы, собранные в хвост, выпирающие ребра, длинные жеребячьи ноги. Худосочный подросток с бирюзовыми глазами, который спал на моей веранде и загорал на моем пляже. – Ну, что молчим? – Я просто подумал, сэр, может быть, я могу подсушить мои вещи? Если это вас не побеспокоит... Странная манера речи, бомжи так не говорят. А день был светлый и ясный, кучерявые облачка, свежий ветерок... – Ладно, пацан, пойдем бросим твои шмотки в стирку. А то они мне весь участок провоняют. Заодно и тебя самого можно простирнуть. Давай, шевелись, я завтрак готовлю. Он вошел в мой дом, как в пещеру дракона. Я загрузил стиралку, дал ему свою майку и баскетбольные шорты и принялся жарить яичницу с беконом. Поджарил гренки, налил апельсинового сока, расставил тарелки на столике в гостиной. Он появился из ванной, вытирая волосы полотенцем. Он завязал майку узлом на бедре, и оттого тонкая ткань обтянула его грудь и талию. Шорты складками юбки падали до середины голени. Это было... мило. Трогательно, в странно чувственном смысле. Он начал свой завтрак церемонно и неторопливо, но через минуту его тарелка была чисто вылизанной. – Когда ты ел в последний раз, мелкий? – спросил я подозрительно. – Два дня назад... – Вот же недоделок... Потом он долго блевал в туалете, а когда вышел, взялся вытирать посуду. Его волосы подсохли и оказались золотистыми и слегка вьющимися. Я переложил его шмотки в сушилку. Выгонять его расхотелось. – Хочешь, покажу тебе что-то? Повел его под навес в конце участка, где стоял на козлах мой Вепрь. Стал показывать ему: – Знакомься, "Морской Вепрь". Корпус от Бостон Уэйлер, сталь, не стекловолокно, дурь эта современная. Мотор – Вольво, восьмицилиндровый, не говно какое-нибудь японское. Вот тут у меня проблема, мне нужно этот клапан открыть, а я не достаю, рука не пролезает. Тогда надо в гараж везти в марине, поднимать весь двигатель краном... – Я достану! У меня рука меньше. Вот смотрите, сэр... Так мы и провозились с ним целый день с Вепрем. В обед перекусили сандвичами, в этот раз парень с едой справился. Вечером поужинали, причем я вытащил на пляж гриль и поджарил хорошего тунца. Солнце село, и море полиняло лиловым и серым. Больше всего я любил это время дня, когда солнце уже село, но ночь еще не наступила. И люди, и предметы открывают тогда свое настоящее лицо. Мой гость был задумчивым и тихим. – Как тебя зовут, парень? – спросил я, глядя в темнеющее небо. – Бризи*... – Бризи? – я усмехнулся. – Тебя мама так называла, Бризи? – Я не помню, как она звала меня. Мне было пять, когда она умерла. Отчим иногда называл меня Брайан, но чаще – Бри. Мне не нравится Бри, это звучит как сыр. Бризи мне нравится. – Ладно, пусть будет Бризи... – согласился я. – А я – Майк. Откуда ты, Бризи? – Из Сакраменто. Это столица Калифорнии. Врет, решил я. Не бывает таких совпадений. – Сколько часов езды от Сака до Траки? – спросил я, и он ответил, не задумываясь: – Два часа, – и лишь потом удивился: – А зачем вам? – Да так... Проверка на вшивость... – промямлил я. Вот тебе на, на краю земли повстречал земляка. – Майк, спасибо за ваше гостеприимство и за ужин. Мои вещи уже высохли, я пойду... – Куда ты пойдешь на ночь глядя? – удивился я. – Сейчас постелю тебе на кушетке, а завтра решим, что с тобой делать. Наутро он встал раньше меня и приготовил нам завтрак. Блины, и бекон, и овсянка. В полдень меня ждали в гавани: большая группа туристов, двенадцать человек, зафрахтовала пятидесятифутовый катамаран для глубоководной рыбалки, меня позвали помочь, как декхэнда. Я подумал, что Бризи, такой молоденький и хорошенький, тоже лишним не будет. Поднесет сандвичи, насадит наживку на крючок, поболтает с туристами, а они ему чаевые оставят. Лишняя копейка ему пригодится, когда он бомжевать пойдет. Бризи очень обрадовался такой перспективе. Пока мы ехали в Лимон, засыпал меня вопросами: как долго будет рыбалка, а на какое расстояние, а сколько рыбы можно поймать, а что с ней потом делать, а как капитан знает, где рыба, я даже отбрехиваться не успевал. Марина мне нравилась. Я даже не знаю, откуда у меня, выросшего вдали от побережья, взялась эта тяга к морю, к воздуху с запахом водорослей, к серебряному мерцанию воды в кильватере катера, идущего на малых оборотах, к разноцветными флажкам на мачтах парусников. Даже названия яхт звучали для меня как пароли к чьим-то тайнам, случайно услышанные секреты. Вот, например "Тяжелый случай", сорокафутовый парусник моего приятеля харбор-мастера Бена... Я с удовольствием стал показывать марину Бризи, как свою собственную. Подвел его к причалу, у которого рыбаки чистят улов, где у дна в прозрачной неглубокой воде мелькали темные тени. – Акулы! – ахнул пацан, и я думал, что он так и занырнет туда. – Какие большие! Настоящие? А они опасны? – Настоящие, акулы-няньки. Это еще не большие, они по десять футов бывают. Зубы у них небольшие, но есть, так что укусить могут. Одного чудака за жопу укусила, я сам видел следы. Видимо, сел на нее, что ли. Показал ему знакомые яхты, "Тяжелый Случай" в том числе. Пояснил: – Харбор-мастер в марине – царь и бог. Любой шкипер должен выполнить его приказ, не задумываясь. И Бен – хороший парень, так что это вообще не проблема. Вон, видишь, на крайнем причале стоит "Артемис", пятьдесят футов, красавица. Ее шкипер, один мой знакомый из Майями, возит дайверов по всему карибскому морю от Флориды до Арубы. А вон "Рио Экспресс", этот делает дневные дайвы. Видишь, от него трубки на причал уходят? Это они к компрессору подключились, баллоны заправляют. А вот и наша – "Фортуна IV", специально для рыбалки. Когда мой Вепрь будет готов, я тоже буду возить туристов на рыбалку. Поэтому я сейчас присматриваюсь, что да как. Пойдем, я тебя познакомлю. Пожали руки со шкипером, дочерна загорелым блондином по имени Пит. Пошли получать продукты: сандвичи, чипсы, апельсины, воду, напитки. А по пути отвел Бризи в магазин, велел ему выбрать себе плавки. Сказал: считай, что это спецодежда. Какой ты декхэнд в джинсах? На борту Бризи сразу схватил стерильные салфетки, стал протирать сиденья и столики в кают-компании, а тут и туристы потянулись. В основном, конечно, среднего возраста, как это бывает в большинстве случаев. Из молодежи были только один парень и две девушки, одна из которых уселась на верхней палубе с книжкой, а другая приклеилась ко мне. Взрослые тетки, как я и ожидал, набросились на Бризи, и он крутился с ними всю поездку. Едва вышли в море, поймали хорошего, фунтов на семь, тунца. Пит тут же сообщил, что видел в округе марлина, и тунца насадили на большой крючок-трезубец и стали таскать за собой по кругу. Через два часа его с крючка сняли и порезали на сашими. Гордый Бризи вынес из кухни поднос с рыбой, имбирем и васаби соусом, было вкусно. Все хвалили Бризи, как будто он эту рыбу и поймал и разделал, мы с Питом тихо ржали. Потом нам повезло, и мы вытащили трех больших морских окуней, прямо одного за другим. Тогда же пришло и предложение - поджарить улов прямо в марине. Вечер получился неожиданно приятным. Туристы угостили нас пивом, и мы успели пожарить на гриле рыбу, помыть Фортуну, выбросить мусор и даже посидеть на причале, потравить байки. Как всегда бывает в таких случаях, команды и пассажиры других яхт вскоре присоединились к нашей компании, расселись на кулерах и раскладных креслах, а то и просто на дереве причала, нагретом за день, отполированном годами. Пошли рассказы о штормах и шкиперах, о шикарных яхтах и странных морских тварях, причем истории профессионалов были, как правило, смешными, а туристы рассказывали ужасы. Владелец стофутовой "Коломбины", миллионер Гарри Томас, сидел на кулере между мной и Бризи и смеялся вместе со всеми и пугался в положенных местах. Только в маленькой марине в тропическом море на закате теплого и тихого дня возможны такие посиделки. Туристы дали Бризи сорок долларов. Он прибежал похвастаться, потом отдал деньги в общий котел. При дележе ему досталось двадцать семь. Он был горд и счастлив. По дороге домой Бризи не сказал ни слова. Дома вышел со мной на веранду, тоже молча. И только через несколько минут решился: – Майк, можно я с тобой поживу? Я буду готовить и убирать, помогать тебе с катером и в марине и делать все, что могу. А ты за это позволишь мне жить с тобой... Это меня напрягло. За пять лет я привык жить один. Сказал ему: – Я один, много ли мне нужно готовить. Да и с уборкой я сам справляюсь. – Ну, тогда... Могу сделать тебе другое предложение. Я великолепно делаю минет. Все так говорят. Я на время завис. Все мысли как сдуло, и слов не было. Бризи понял мое молчание по-своему. – Но если захочешь вставить, это тоже возможно. Только в резинке. Это твердое правило... И не бить. И снова я ничего не сказал. В голосе мальчишки послышалась паника: – Если ты предпочитаешь без резинки, то хоть не кончай в меня. И можешь шлепнуть, если тебе так нравится. У меня высокий болевой порог. Только не по лицу... Не до крови, в любом случае... Тут я рассвирепел. За кого это чмо меня принимает? Рявкнул: – Не интересует. Совсем. Мне телки нравятся. – Какие телки? – удивился мальчишка. – Взрослые. С сиськами, – ответил я и показал руками, для наглядности. – Какая разница? Особенно если минет? – Для меня есть разница. У меня на тебя не встанет. Я не вижу в тебе сексуального партнера. Парень набычился: – Это от меня зависит, я полагаю. Дай мне шанс, и покажу тебе, что ты не прав. Что я сумею тебе доставить удовольствие не хуже твоих телок, а может быть и получше. – Вот борзой! – поразился я его наглости. – Ты по-английски понимаешь или тебе по буквам сказать? Не интересует! Он ничего не сказал, но в глазах его я увидел выражение скрытого упрямства, которое впоследствии мне пришлось хорошо изучить. Мне бы выгнать его прямо тогда, но мы оба устали за день, и ночь стояла на дворе, и я позволил ему постелить себе на кушетке, а сам отправился спать. Заснул как убитый, а проснулся с членом у него во рту.