саморазрушение — произведение искусства

Спать на плече Беллами было неотъемлемой частью вчерашнего дня, но, несмотря на это, Джон так сильно утомился, что его только так клонило в сон. — Дело в свежем воздухе и хорошей компании, — сказал Джон в абсолютно пустой квартире, когда, наплевав на сон, взял в руки кисти и масло. Он уже давно не писал — дня два, — этого было достаточно, чтобы рука отвыкла от плавных движений. Джон включил на фон что-то из классики и начал делать наброски, чтобы впервые за долгое время выдать, как он ожидал, шедевр. Остро заточенный карандаш почти дырявил нежное полотно, но Джонатан был слишком возбужден и импульсивен в своих действиях, а значит, что останавливаться было нельзя. Набросок занял у него около получаса. Стоя над скелетом без кожи и плоти, он до жути боялся все испортить, но сдавать назад было нельзя. Желтый, много желтого. В ход шли все оттенки теплых и светлых, закатных цветов. Прямо как в тот день в лесу, когда Джонатан был слишком расстроен тем, что ему не удалось поймать момент. Сейчас он невольно задумывался о том, что Беллами перевернул все его ценности сверху на голову. Он как бы говорил «Эй, зачем тебе вообще закат, если тут есть я, тот самый момент, который тебе нельзя упустить». Так и было, до Джона просто доходило достаточно долго, особенно все, что связано с чувствами. Небрежность в работах Мерфи была как бы изюминкой, поэтому сейчас, когда он был весь перемазан краской, его могли принять за сумасшедшего. Ему было плевать, потому что ему казалось, что этот свет шел не с импровизированной палитры, а прямиком из души. Спустя час работы в быстром, но усердном темпе, на холсте перед Джоном был Беллами. Тот самый Беллами, в которого он, наверное, влюбился тогда в Богом забытом лесу. Влюбился, но хорошо отрицал? Это было неважно, ведь открываться он не так уж и хотел — боялся быть отвергнутым, хотя понимал, что вероятность этого достаточно мала. Вместо уборки Джон завалился на кровать и закурил, разглядывая потолок так, словно там звезды и чертова малая медведица светит прямо ему в глаза. Что он собирался делать с тем, что внутри него копошились зародыши каких-то нелепых чувств к соседу, который свалился ему на голову меньше месяца назад? Ничего. Мерфи прекрасно понимал, что если они продолжат общаться дальше, то добром это не кончится, потому что он привяжется еще больше и тогда уже путей назад не будет. Либо сейчас он признается, и будет отвергнут, либо им нужно будет распрощаться, дабы парень не зарывался с головой в эмоции, которые не может выпустить наружу. Стоило ли говорить о том, он не хотел допускать последнего варианта? Именно эти мысли преследовали Джона с тех пор, как они с Беллами разошлись до трех часов ночи. Они мучили его. Когда Беллами пришел в свою квартиру, такую неродную и пустую, улыбка еще долго не сходила с его лица. Энергии было еще много, он был переполнен импульсами, которые стреляли по всему телу, заставляя его светиться от радости. Решив окончательно изменить свою жизнь, он собирался разобрать вещи, которыми была захламлена вся квартира. Из родного дома он привез только самое необходимое, хотел начать жизнь с нового листа. — Как-никак это не просто новый город и страна, это совершенно другой континент, — сказал он матери во время сбора коробок. Из коробки с одеждой он достал яркие футболки, которые когда-то носил, джинсы, несколько свитеров и миллиард носков. Все это время гардероб Беллами был до жути скудным, все, что он вытащил по приезду — две черные водолазки, классические черные брюки, которые он обожал, пальто, а дальше по мелочам — нижнее белье, носки, шарфы и шапки, базовые майки. На кухню ему добавить было нечего, потому что парень не отличался особой хозяйственностью, а если надо было бы, то докупил бы нужное на месте, чтобы не делать багаж тяжелым. В кухонный шкаф он поставил тарелки, которые мать уговорила взять с собой, чтобы они напоминали о доме, сервиз из столовых приборов и еще две кружки. Беллами не понимал, зачем мать настаивала на таком количестве кухонных предметов, ведь он жить он собирался один, и одной кружки и тарелки было бы достаточно, но спорить с ней ему не хотелось — как-никак она его мать. К тому же он предпочитал обедать у Джона. Для жизни ему много не надо было, поэтому даже когда он разгрузил все вещи, уютней квартира не стала. «Надо будет найти магазин с уютными штучками для дома», — решил для себя Беллами, когда его голову пробила очередная мигрень. Подобные случаи происходили часто, но парень не придавал этому особого значения, потому что на фоне его постоянных переживаний это почти ожидаемо. Джон и знать не знал про недомогания Блейка, потому что последний не видел необходимости зря беспокоить друга. После небольшой расстановки и перестановки по дому, Беллами приземлился прямо за свой рабочий стол и начал что-то усердно писать. «В его глазах, которые раньше были мертвыми и неживыми, теперь летают искры и горят огни. Я получаю огромное удовольствие, наблюдая за тем, как он оживает. Я получаю огромное удовольствие, проводя, может быть, последние минуты рядом с ним» Рассказав бумаге все, что было на душе, Блейк открыл форточку, чтобы квартира поскорее наполнилась свежим воздухом, наверное, так она станет уютней. На кухне он сделал себе кофе, закурил и начал думать о том, как жить дальше, воображать о будущем и о том, что будет, если его страшные кошмары воплотятся в жизнь. Сигарета за сигаретой — мысли не выходили из головы. Только спустя час такого состояния, он понял, что кофе было лишним, ведь теперь сна ему не видать ближайшие восемь часов, которых у него и не было. Утром ему нужно будет проснуться и жить ту жизнь, что он проживает уже на протяжении двадцати двух лет. Придет сон или нет, Беллами решил для себя просто лечь в кровать и попытаться уснуть, как бы то ни было. Ровно за стеной лежал Джон, который с большими сомнениями, но решил открыть Беллами Блейку свои чувства.

***

Солнечная осень в Тулузе такая же редкость, как дождь где-нибудь в Африке, поэтому, несмотря на то, что сегодня был четверг, все люди повылезали из своих домов, чтобы насладиться, возможно, последними солнечными днями. Дети играли на детской площадке, взрослые сидели на летних верандах кафе, курили и разговаривали про свои романы, завалы на работе, детях своих знакомых. Джон проснулся в полдень от мыслей о том, что впервые его будит не Беллами, а теплые солнечные лучи, которые щекотали его щеки. Парень пожалел, что не завесил шторы перед тем, как заснуть. Порой, жизнь на солнечной стороне — мука. Он поднялся с кровати, но явно забыл проснуться, поэтому еще двадцать минут слонялся по квартире, как овощ. Закурив, он сел на подоконнике и стал принимать солнечную ванну, словно он был большим рыжим котом. Когда электрический чайник издал знакомый ушам звук готовности, Джон закинул в кружку пакетик зеленого чая и залил его кипятком. Любимым занятием парня было наблюдать за тем, как вода взаимодействует с заваркой, постепенно окрашивая воду в светло-зеленый цвет. Он предпочитал не ждать, пока чай остынет, а так же не разбавлял водой, просто пил кипяток, как он был и наслаждался горячим чувством в груди. Джон задумался насчет того, почему Беллами сегодня не зашел за ним, но это было понятно — они оба, вероятно, поздно легли, но это было на руку парню, ведь у него было время придумать то, как подать свое, так называемое, признание. «Отрицание своих чувств — лучший выход из этой ситуации, и придумывать ничего не надо», — думал Джон. «Может написать ему валентинку?» Глоток за глотком, Джон дошел до своей мини-студии (кладовка, в которой он хранил принадлежности для рисования) и достал оттуда мольберт с картиной, которую вчера написал: Беллами, стоящий перед сосновым лесом, на лицо которого падают последние солнечные лучи. В тот момент он запомнил его как человека, которому не было плевать на то, что начинающий художник не может поймать момент. Остальные бы послали его — сказали бы, что таких закатов будет еще полно, но и Джон, и Беллами в унисон понимали, что именно в этом ало-красном диске солнца есть что-то особенное. — Подарить ему эту картину как признание? — начал диалог сам с собой Джон. — Хотя можно и подарить картину, и сказать пару пробирающих до самого сердца слов… Джон взревел и ругнулся во весь голос. — Какого черта из нас двоих нужными словами всегда обладает он? — пробубнил Джон, словно кто-то мог его слушать. Мысли парня на 50% состояли из диалогов и развитий событий, которые могли произойти и которые он считал нелепыми, и сомнений. А не бросить ли эту затею к черту? Лучше уже все равно не будет, и даже если Джон понадеется на не потраченные баллы удачи, которые завалялись у него за всю жизнь, то даже это не спасет его от позора и неудачи. — Удачи мне, — сказал Джон, поставив пустую кружку на стол и взяв картину под бок. Решительными (или не совсем?) шагами Джон направился в квартиру напротив, даже не переодевая пижамы. В отличие от Беллами, парень был более цивилизованным и для начала решил воспользоваться звонком, а уже потом, если вдруг ему никто не откроет, вернуться в свою квартиру, вылезти на пожарную лестницу и ворваться к другу. Один звонок, два звонка, Бог любит троицу, поэтому Джон, заклятый атеист, зажал кнопку в третий раз. Видимо Беллами спал, как убитый, поэтому открывать дверь не хотел. «Или он ушел куда-нибудь с утра пораньше? Вроде он говорил, что ему надо разобраться с документами в университете…», — вспомнил парень. В любом случае это не помешало ему захотеть удостовериться в том, что квартира пустует, поэтому он сделала все так, как и хотел до этого — вломился в квартиру Беллами через окно. В квартире Беллами было достаточно холодно и ветрено, «видимо он забыл закрыть форточку», подумал парень. На своем пути Джон не обнаружил пыльных коробок, что сделало квартиру похожей на себя, а не на старый склад с мусором. Дверь в комнату Беллами была приоткрыта, поэтому Джон осторожно толкнул ее от себя, позволяя ей отвориться на полную. Спальня в квартире Беллами была очень маленькой, как и в квартире Джона, потому что у них были почти одинаковые планировки. Сразу же в глаза бросились белые простыни, которые Джон видел днем ранее, в этой же комнате, но уже при других обстоятельствах. На них, в позе звезды, с поднятыми к небу глазами, лежал Беллами. Джон, увидев, что Беллами открыл глаза, подбежал к нему с легкой улыбкой на губах, но заметив, что тот никак на него не реагирует, замялся на минуту. Улыбка начисто стерлась с лица парня, и он, дрожащими пальцами, слегка коснулся смуглой кожи парня, ожидая, что она будет такой же теплой, как солнце, но его встретил лишь холод. Кожа Беллами была холодной и черствой, будто снег после небольшого дождя. Джон обожал это явление: нежный снег, который обычно тает от одного прикосновения, покрывается легкой корочкой льда, не давая больше никому растопить себя. Но это был не тот случай, когда ребенок внутри Джона хотел со всей силы прыгнуть сверху и услышать хруст льда. Это было похоже на падение в ледяную воду: по всему телу проходили леденящие душу удары током, дающие понять то, что еще секунда, и ты замерзнешь насмерть. К сожалению, Джон уже был в такой ситуации с его бабушкой, и мог точно сказать, что насмерть замерз Беллами. Джон ясно почувствовал, как под ребрами завязался тугой узел, готовый развязаться и вылиться в бурю из эмоций, но, несмотря на это, он попытался сохранить хладнокровность и проверить хотя бы пульс человека, который так ему дорог. Из-за спутанных мыслей он и забыл, где находится та самая точка, к которой нужно приложить пальцы, чтобы услышать чертовы удары сердца. Он был готов молиться любым божествам, заплатить любую цену, но правда осталась бы неизменной — он ничего не услышал. Он не почувствовал ударов под этой холодной кожей. И тогда узел с треском лопнул. — Нет, нет, нет… — почти шепотом сказал Джон, обхватывая лицо Беллами руками и заглядывая в его погасшие глаза. Внутри него рушились замки, падали цивилизации и пропадали с земли целые королевства. Он хотел исчезнуть, испариться, быть где угодно, но не здесь, с мертвым телом на его руках. — Ты должен жить, ты не можешь умереть! — срывался на крик парень, из глаз которого неконтролируемо текли слезы. — Ты не можешь бросить меня, только не сейчас. Перед глазами все плыло, а боль в груди убивала с каждой минутой все больше и больше. Сердце готово было вырваться из груди, и честно, Джон хотел, чтобы это произошло, лишь бы сердце Беллами снова приобрело ритм. Его голос, наполненный болью и паникой, больше не принадлежал ему. Сквозняк, созданный Беллами перед тем, как тот уснул, уносил каждый крик Джона куда-то прочь. Парень, зажимавший в объятиях холодное тело Беллами, не мог поверить, что его мир, который он буквально может обхватить руками, покинул его уже навсегда. Жизнь Беллами Блейка оборвалась так же быстро, как и началась его с Джоном история. Кто знает, может быть, это могло перетечь во что-то более крепкое, сложись обстоятельства чуть иначе? А в голове яркими и болезненными вспышками играла память.

» — Меня зовут Беллами. Беллами Блейк. Я твой новый сосед» « — Мне кажется, будто мы знакомы всю жизнь, — с печалью в голосе сказал юноша» « — Я верю, что каждому человеку суждено встретить своего человека. Верю в смерть. Все, что ты любишь, однажды умрет. И когда ты встретишь того самого человека, можешь не сомневаться — однажды его не станет. Он исчезнет из твоей жизни, как и все»

Знал ли тогда Беллами, что его появление в жизни Джона вызовет такие разрушительные последствия, что за пару недель оба парня обретут смысл на дальнейшее существование и то, что этот смысл развалится на крохотные осколки одним осенним днем? Джонатан сидел в тех самым простынях, на которых вчера начиналось его утро и держав на руках того, кто спасал его от кошмаров. Знал ли он, что Беллами станет одним из них? Он вспомнил улыбку на лице Беллами, когда тот увидел нелепую картину с индейкой, делая вид, что это какой-то шедевр на стенах Лувра. Мерфи терпеть не мог эту картину, которая сейчас висела в этой самой спальне, но улыбка его приятеля так грела сердце, что он не мог возразить. Он вспомнил, как Беллами сломал все его мечты, загаданные на падающую звезду, и его руки, кружившие его в коротком, но таком близком танце. Он вспомнил их смех. Он вспомнил поход, каждый ужин и прогулку в магазин, ссору в оранжерее и короткий сон на диване, рука об руку на колесе обозрения и обещание зайти завтра, выпить вместе кофе. Прошлое светилось ярким светом и манило обратно, пыталась доказать, что это, должно быть, какая-то ошибка, что быть такого не может. Настоящее отдавалось холодом на руках и криками куда-то в стены, которые давили на рыдающего парня. Джон боролся с собой и отрицал происходящее, бил себя по щекам, щипал до небольших алых синяков и мечтал открыть глаза в своей комнате, где угодно, но не здесь. Он так сильно пытался уцепиться за прошлое, что реальность начала ускользать от него, и он упал в сплошную темноту. — Пожалуйста, не уходи, — хрипом вырвалось из его сорванного в кровь горла. Санитары потом скажут ему, что соседка услышала крики, что она вызвала полицию, а они — скорую. Они накачают его успокоительным, на каждую из разорванных ран налепят по пластырю и скажут, что это — синдром внезапной смерти, — что ему не было больно и все произошло моментально. Они скажут, что сердце не выдержало, и погрузят любовь его жизни в черный мешок. — Вы Джон? Тогда это, наверное, для вас, — скажет один из полицейских, протягивая разбитому на мелкие части парню лист ежедневника. Он возьмет его в руки, чтобы красными от слез глазами прочитать хотя бы часть написанного, чтобы уловить нить идеи, изложенной на бумаге.

«В его глазах, которые раньше были мертвыми и неживыми, теперь летают искры и горят огни. Я получаю огромное удовольствие, наблюдая за тем, как он оживает. Я получаю огромное удовольствие, проводя, может быть, последние минуты рядом с ним. Не проходит ни дня, когда моя голова не забита этим парнем - думаю, впервые после Австралии я чувствую себя живым. Покоя не дают сны, в которых раз за разом я срываюсь с крыши в глухую пустоту, где никто меня не слышит и где мне не приходится ждать спасения. Вдруг, они что-нибудь значат? Даже если так, то я хочу провести каждую секунду моей жизни рядом с Джоном, потому что он именно тот, кого я должен был встретить рано или поздно. Думаю, между нами есть какая-то связь. Думаю, я люблю его»

Джон взял это письмо в руки, чтобы, прочитав, разразить еще одну тучу внутри себя. Прижав жалкий кусок бумаги к груди, он упал на пол и зарыдал как ребенок.

***

— Эй, любовь? — сказал Беллами, заправляя волосы Джона за ухо. Мерфи так сильно любил теплые прикосновения парня, что по его телу прошлась дрожь, а внутри взорвался фейерверк счастья. — Ты же знаешь, что я всегда буду рядом, несмотря ни на что? — прошептал Блейк с легкой улыбкой на губах. Джон резко вскочил и включил свет на прикроватной тумбочке, чтобы убедиться в том, что место рядом с ним — пустое. В груди будет биться адская агония боли, а сил будет хватать ровно на то, чтобы схватить подушку, уткнуться в нее лицом и закричать что есть мочи, вспоминая такое родное лицо. Говорят, что если в тебя влюблен поэт, то ты никогда не умрешь: ты будешь жить в его стихах. Но что делать, если поэт умирает?